Capitulos de La mentira 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 / 11 / 12 / 13 / 14 / 15 / 16 / 17 / 18 / 19 / 20 / 21 / 22 / 23 / 24 / 25 / 26 / 27 / 28 / 29 / 30

Capítulo séptimo — Глава седьмая

LA MENTIRA

Caridad Bravo Adams

CAPÍTULO SÉPTIMO

Ложь

Каридад Браво Адамс

Глава седьмая

Acomodada entre almohadones del sofá del cuarto de Johnny, mientras criados y doncellas se mueven a su alrededor, obedeciendo las ordenes de doña Sara, Virginia abre los ojos con languida expresión de volver a la vida.

—¿Dónde estoy, tía Sara?...
—Estás en el cuarto de Johnny...viniste a saber de él y ahora eres tú la enferma. Has tenido un disgusto, ¿verdad?...Con Teodoro seguramente...¡fue con él!...
—¡Ay, tía Sara de mi alma!...El tío Teodoro no me quiere, y yo le quiero tanto a él...
—¡Hijita querida!...¿Qué te hizo ese viejo cascarrabias?...
—Nada, nada...Si la culpa no es de él; la culpa es mía, como siempre...¡soy muy torpe!...Ya sé que delante de él no podemos decir la menor cosa de Verónica...
—¿Ah, fue por Verónica?...
—Hice muy mal, no debo nombrarla siquiera...Se puso hecho una fiera, y lo que dije fue una tontería; pero hice muy mal...Ay, Dios mío, ¿cuando acabaré de aprender?..
—No necesitas aprender nada, ¡y no llores más por eso!...¡Estaría bueno!...Ya le diré yo a Teodoro lo que hace al caso.
—¡No, tía Sara, por favor!...No discutas con él; me tomará más antipatía de la que me tiene. Por me no quiero que se disguste nadie...
—¡Por ti me tomo yo todos los disgustos que haga falta!...
—¡No, tía Sara, te lo ruego!...¿Dónde está Johnny?...
—Fue por el médico.
—Él...¿él personalmente? ¿Se ha molestado tanto por mí? ¿Ha sido tan bueno?...
—Tú te lo mereces todo, y Johnny lo comprede. Me pareció muy disgustado con su padre...Pero cierra los ojos, no te muevas, no vaya a repetirte el mareo...
—Estoy tan debil...como si me fuera a morir, el corazón no me late apenas...No podría resistir otra discusión, otro disgusto... Una palabra dura me mataría sin remedio...
—Nadie va a decirte nada que te desagrade. Ahora mismo, entre Genaro y Esteban, aquí estoy bien; y así cuando llegue Johnny...
—¡Ahí lo tienes!...

Johnny llega en efecto, triste y malhumorado; pero hay una expresión de lástima en su noble semblante.

—¿Cómo está Virginia?
—Mejor, mucho mejor, hijito. ¿Y el doctor Andrews?...
—No lo encontré, ni en la consulta ni en su casa a estas horas. Debe haber ido a alguna parte, a alguna fiesta...Volvía a decirte eso, y a preguntarte que otro médico podemos llamar mientras él viene; porque le dejé recado en los dos sitíos y trataban de localizarlo por telefono...
—¡Johnny!...
—¿Virginia, estás mejor, nena?...¿Paso ya?...
—Estoy mejor...Pero me siento tan triste y tan debil...¡Ay!...
—Todavía llorando...
—¿Qué le dijo el energúmeno de tu padre?...
—¡Mamá!...
—Debió regañarla de mala manera...le conozco muy bien.
—Ya le dije a tía Sara que la culpa fue mía exclusivamente...Soy una tonta; tío Teodoro es muy bueno...Que no se vaya a disgustar con él, que no le diga nada. Pídeselo tú también, Johnny...Te ruego que se lo pidas tú también...
—No le diré nada si no quieres; pero por ser tan sufrida y tan buena, no te tratan algunos como debieran. ¿Qué pasó, Johnny?...
—¿Una tontería..., nada, verdad, Johnny?...
—Efectivamente...papá se disgustó y...y Virginia se asustó de verle.
—¿Dónde está el tío ahora?..¿A dónde fue?...
—Se encerró en su despacho.
—¿Solo, o con Verónica?...
—Solo, totalmente.
—¡Allí es donde el pasa sus berrinches!...No te preocupes más...Se pondrá a leer a los filósofos griegos y saldrá hecho una seda. ¿Quieres llamar a los muchachos para que lleven a Virginia a su cuarto, Johnny?...
—Yo puedo llevarla, si ella quiere. Pero no decidiste nada con respecto al médico. Podemos llamar a otro.
—El doctor Andrews es el único que la entiende. Voy a hablarle por teléfono a su enfermera, para que no deje de venir a la hora que sea. Enseguida vuelvo.

Les ha dejado solos. Tierna y debil, Virginia extiende la mano a él.
—¡Johnny!...
—¿Estás mejor, realmente?...¿Pasó el malestar?...
—Un poquito mejor, pero tengo un dolor muy grande aquí, en el pecho, como si me ahorgara... ¿Es el corazón, sabes?...Tía Sara no lo sabe, ni quiero que lo sepa.
—¿Estás enferma del corazón?...
—No te preocupes de eso; ya el doctor Andrés lo sabe y me cura sin decírselo a nadie...
—¡Pero...!
—Yo lo supe por casualidad, y nos pusimos de acuerdo para que tía Sara no supiera. No hables nunca de eso...
—Está bien...

—No quiero que les guardes rencor a tío Teodoro y a Verónica cuando yo...
—¿Cuando tú, qué?...
—Si yo no puedo resistir esa entrevista horrible...
—No es necesario efectuarla, Virginia. Papá tuvo razón al decir que esto no era un tribunal ni una audiencia. Dejaremos las cosas como están...
—Pero tío Teodoro no querrá...
—Ya le hablaré yo luego. Después de todo, si Verónica no me quiere y me lo ha dicho lealmente, no tengo por que seguir hurgando en su vida pasada, ni pidiéndole cuentas de unos acontecimientos que no me pertenecen...
—Johnny...¡que noble y que bueno eres!....
—Callaré y papá también guardará silencio. Los males ya no tienen remedio. Si algún día ese hombre volviera...
—¡No volverá!...
—¿Por qué?...
—Tengo el presentimiento de que se ha muerto.
—¿El presentimiento?...
—La seguridad casi...es más; la seguridad completa.
—¿Cómo?...
—Hay un periódico en que aparecen los nombres de los que se mueran por otros estados.
—¿Sabe Verónica que ese hombre ha muerto?...
—Ella fue quien me lo dijo y me enseñó el periódico; pero no le hables jamás de esto...Se pondría furiosa conmigo.
—No te preocupes. Probablemente no le hablaré de esto ni de nada en mucho tiempo.
—¡Es lo que te iba a suplicar que hicieras!...Johnny, Johnny; eres el hombre más bueno de la tierra, y yo te quiero tanto...tanto...

Ha tomado la mano que él le acerca cubriéndola de ardientes besos, mientras apretados los labios, Johnny traga en silencio su dolor y su rabia.

—¡Verónica para mí es como si hubiera muerto!..Eso...¡como si hubiera muerto!...


*****

—¡Papá!...
—¿Ah, eres tú?...
—Vengo a pedirte que me dispenses. Durante unas horas perdí totalmente el control de mí mismo..., he estado como loco.
—Lo sé..., lo comprendo.

Teodoro de Castelo Branco se ha puesto de pie, apartando sobre el escritorio de madera labrada, del más puro estilo renacimiento, el libro que leía. Es efectavamente uno de aquellos profundos libros filosóficos, en los que su espíritu halla calma y sosiego para afrontar con serenidad las tomentas. Es un gran señor, no solo socialmente; su rango espiritual traduciéndose en cada uno de sus gestos, parece dar a su hijo, en aquel instante, la norma de la vida...

—Cualquiera puede perder los estribos un momento. No fuiste tú el único, Johnny..., los perdí yo; con más obligación de contenerme. Pero me alegro ver que ambos parecemos haber vuelto a la razón.

—Sí, papá.
—El golpe ha sido duro, dado el gran afecto que los dos sentíamos por Verónica.
—¿Sentíamos?...
—Sí. Nos acostumbramos a mirarla como algo muy nuestro, demasiado ligado a nuestro corazón y a nuestra dignidad; y no, hijo, es un ser humano, independiente, dueña de su vida. No tenemos el derecho de tiranizarla, aunque si nos quede el de retirarle nuestro afecto.
—Papá...nadie más dolorido, más herido que yo en este asunto. Sin embargo, quisiera pedirte para ella un poco de indulgencia. Yo...
—No...lo que ha hecho no merece nuestra indulgencia.
—¿Crees ya que realmente lo ha hecho?....
—He tenido tiempo para pensar despacio muchas cosas, para unir datos y detalles en mi mente y en mis recuerdos. Si lo que ha dicho Virginia es una calumnia, se parece mucho a una verdad por lo menos, y si uno a eso el hecho de haberte rechazado...
—Supongo que es lo único que tengo que agradercerle, ese grito postrero de su conciencia.
—¿Así es, mirando las cosas friamente, que mujer que no ame a otro hombre, puede rechazarte?...Para una muchacha pobre, rechace a un hombre rico, joven, guapo y bueno, tiene que ser por una razón muy poderosa...El amor a otro hombre, or una mancha en su pasado demasiado fea.
—Papá, yo quisiera que dejaras este asunto tranquilo, que no investigases..., quisiera poder olvidarme de todo esto, demostrarle que no me importa tanto que no me quiera. Esta tarde me porté como un imbécil, como un tonto delante de todos. ¡Déjame que sean mi indiferencia y mi disprecio los que salven mi dignidad!...
—Así lo espero.
—Además, hay algo que tú ignoras...Virginia está enferma...
—¿Enferma?...
—Sí. Lo de hoy no fue un simple ataque de nervios. Su corazón anda mal.
—¿Cómo lo sabes?...
—Los sintomas coincidían asombrosamente con los de un compañero de la Universidad, que padecía del corazón y sufría ataques de esa especie. Murió poco tiempo antes de que yo viniera...

Teodoro ha mirado a su hijo gravemente, con aquella mirada suya fría, inescrutable, que a veces borra de su noble semblante el menor rasgo de indulgencia.
—Ya!...Eso fue sin duda lo que Sara quiso darme a entender.
—¿Lo sabe mamá entonces?...Ella no quiere que lo sepa.
—Es un asunto entre ellas dos y su médico. Nunca intervine mucho en las cosas de Virginia. ¿Está mejor ahora?...¿Pasó el malestar?
—Así parece. Yo mismo la lleve a su alcoba. Mamá y la doncella están al lado suyo.
—¿Y Verónica?...
—No ha salido de su cuarto desde que se encerró en él. Parece que dijo a la doncella que iba a acostarse inmediatamente, para madrugar mañana.
—Tenéis paseo a caballo.
—No pienso ir con ella. ¡Bien puede ir sola con Demetrio de San Telmo!... Seguramente también cuenta con él.
—Lo invitó en mi presencia...a pesar de la forma grosera en que se portó con ella; le llamó cuando iba a marcharse, recordándole el paseo de mañana.
—Parece ser que los hobres de baja estofa son sus predilectos...
—Nunca lo hubiera creido; ¡pero he de rendirme a la evidencia!...¿Vas a acostarte ya, hijo?
—No; voy a salir, quiero distraerme un rato...Río de Janeiro tiene fama en el mundo entero de ciudad alegre y bulliciosa. Es ridículo pensar que llevo aquí dos meses y no he salido solo un día.
—Es un daño que puedes remediar inmediatemente...
—Peor suerte le cupo al que pagó con su vida el deleite de amarla.
—¿Con su vida?...
—Sí; el seductor ha muerto.
—¿Muerto?...¿Dices que ha muerto?..¿De dónde lo sabes?...
—Virginia lo sabe por ella, por la propia Verónica.
—¿Quieres decir que ella seguía en comunicación directa con él?...
—Parece ser que lo leyó en uno de esos periódicos de provincia, que a veces traen noticias de cuanto pasa hasta en los campamentos de la selva. Guardó el recorte y se lo enseñó a Virginia. Pos eso ella tuvo miedo.
—¿Miedo de qué?
—No me lo dijo claro...Creí entender que su miedo era, que al considerarse completamente libre, no vacilará en hacerme su presa; y si yo te dijera, padre, que es justamente ese detalle, la idea de que Verónica no ha tenido un momento de tristeza, no ha tenido una lágrima para el hombre que murió tratando de amontonar las requezas que creía necesitar para merecerla, es lo que me ha desengañado de ella más amargamente...
—¡Hijo!...
—Sí, sí...Podía perdonarle que por amor hubiera caído, podía perdonarle hasta su miedo a la pobreza; pero que no tenga corazón...
—Comprendo, hijo..., comprendo. Nadie mejor que yo puede comprenderte. Pero es preciso que te sobrepongas; lo de irte a divertir un rato esta noche es la mejor idea...Anda..., anda. Piensa que el mundo es muy grande, que hay en el demasiadas mujeres, que un engaño no es toda la vida y que el hombre nació para dominar sus sentimientos, no para hacerse esclavo de ellos. Hasta luego, hijo querido...Quiero verte proceder como un hombre cabal, entero..., como el hombre que eres.

Le ha estrechado la diestra como a un amigo simplemente, borradas las diferencias que el respecto de hijo y la ternura de padre ponen entre ellos...
—Se nos ha destruido un sueño muy bello...Pero no podemos dejarnos abatir por eso. Hubiera querido que mis nietos fueran Castelo Branco dos veces. Sea como sea quiero conocer a mis nietos...

*****

El sol de Río, claro, ardiente, dorado como un baño de miel sobre la tierra, derrama sus primeros rayos sobre el jardin de los Castelo Branco, cuando destaca en la calle lateral, bordeada de arboles espesos, la arrogante figura de Demetrio de San Telmo. Con uno de esos dolorosos refinamientos del despecho, ha cuidado como nunca de todos los detalles de su traje; la chaqueta de corte impecable le hace más esbelto..., pulcramente rasurado su rostro, apenas conserva las huellas de la terrible tormenta moral, que desde la tarde anterior ha sufrido..., apenas si una leve crispadura un tanto más amarga, da a sus labios un sello cruel; apenas si parecen más grises, más frías, más como de acero sus pupilas.

—Verónica!...¡Pero qué sorpresa!...
—¿Sorpresa por qué?...¿O no fue usted quien escribió esta carta?...

Recostada en la verja, más fresca y luminosa que la mañana de fines de primavera, Verónica sonríe mostrando el largo sobre con membrete del Hotel; y también ella parece haber puesto un especial cuidado, en su "toilette".

Los sedosos cabellos, aun humedos del baño reciente, se esponjan formando el brillante marco negro que tanto realza su perfil de ambar pálido..., la boca parece como nunca fresca; la piel más transparente, más encendida como si el ritmo que acelera su corazón hiciera correr su sangre más de prisa.

Hoy no viste de blanco; negro es el cenido pantalón de montar, roja como una llamarada la blusa de amplias mangas que sustituye a la chaqueta... Jugetean sus manos con la fina fusta de junco y prendida coquetonamente a los cabellos una enorme gardenia blanca, cuyo aroma se confunde con él de su pelo...

—No esperé que tan temprano, vamos, quiero decir... Me tomé la libertad de rogarle que bajara un momento antes que los demás; pero... Ni siquiera me atreví a esperar a que usted accediera.
—¿No le parece a usted demasiada modestia para un espadachín de su empuje, señor ingeniero?...
—¿Aun recuerda el desdichado lance de ayer?
—Todavía tengo hinchada la muñeca.
—Verónica...
—¡Oh, no se preocupe!...No ponga esa cara tan seria. Eso no me impedirá obligar a Goliat a correr. Estoy perfectamente...Fue solo una broma para ver la cara que ponía usted...y no ha podido ser más desolada...De modo que, absuelto...
—Es usted muy buena, muy amable, quise decir. Y también ha sido muy amable esperándome, como le pedí que lo hiciera. Mande esas lineas al azar, sin hacerme demasiadas ilusiones respecto a la bondad de usted. Pero ya que se ha tomado la molestía...
—¿Y si yo le dijera a usted que fue un placer?...
—Sería demasiada gentileza...
—Pues demasiada o no, está demostrada con los hechos. Y si le hubiera usted advertido al muchacho que aguardara respuesta, lo habría sabido desde ayer.
—¿De verás?...
—Mandé a la doncella tras él; pero ya se había ido. No quedaba más que venir... Hasta ver su asombro al llegar, pensé que estaba usted demasiado seguro de que yo haría lo que usted me pidiera.
—Apenas me atreví a esperarla, sin embargo. Aun ahora, frente a usted, casi me parece mentira...
—¿Mentira qué?...
—Mentira todo. Su presencia, su mirada,el tono de su voz... Cualquiera diría que es usted sincera...
—¿Cómo..., cómo?...
—¡Oh, perdóneme!... No se expresarme bien. Quise decir... que no merecía tanta cortesia de parte de usted quien ayer se había portado de un modo tan descortes. Justamente le rogué estos momentos de hablar a solas, para pedirle perdón en la mejor forma que pudiera, y darle las gracias también por haberme librado del desaire de su tío y de sus amigos, indignados con tanta razón...
—¿Quiere usted que dejemos ya lo del asalto a esgrima?...Me recuerda un momento muy malo para mi carrera deportiva; una derrota en toda regla...
—No...
—Sí. En esos si no hay lugar a duda de ningun género. ¿Sabe usted que el botón de su florete arrancó casi totalmente el adorno de mi chaqueta?... ¿Sabe usted que todavía no sé como pude defenderme de una estocado en plena cara?... Es usted asombrosamente fuerte, y desconcertantemente violento... Hubo un momento en que me dió miedo...
—¡Por Dios!...
—A usted solo se lo confieso... Me dieron miedo sus ojos, Demetrio. Me miraron de un modo tan extraño; como si me odiase usted intensamente...
—¡Que tontería!...
—¡Qué descanso oírle reír y decir eso: qué tontería!... Sí... Fui una tonta temiéndole... Usted no sería capaz de hacerme ningun daño. Es una cosa extraña; pero desde el primer momento tuve la impresión de que junto a usted, una mujer está protegida siempre...
—Una afirmación muy amable...
—Diga usted mejor, muy sincera.
—Le gusta a usted alardear de franqueza...
—Me gusta mostrarme como soy, frente a mis verdaderos amigos. ¿No me da las gracias?...Le considero a usted el primero de ellos... ¿Estoy equivocada?...
—¡Por Dios, Verónica!...

Ha enrojecido conteniéndose. Lejos de ella, en la soledad de su alcoba, que facil le parece lo que tiene que hacer, pero frente a aquellos ojos, de mirada luminosa, cerca de aquellos labios tersos y frescos, ¡qué terrible la lucha de su alma!, ¡qué insoportable aquella angustía, que toma frente a ella apariencia de invencible tímidez!...

—Bien... Ya sé que no puedo hacerle preguntas dificiles... ¿Quiere que nos sentemos?... Hay un banco detrás de aquellos arbustos. Podrá usted decirme todo lo que, segun su carta, tenía que decirme...
—Son tantas cosas...
—Pues empecemos... Venga... ¿No se está aquí mejor?...
—Estupendamente... Conoce usted a fondo todos los rincones de este jardín.
—No es estraño viviendo, como quién dice, en él.
—Ya.
—Adoro las flores. Aquí me hago la ilusión de estar en pleno campo, en pleno bosque algunas veces... Si yo le dijera que tengo bastante de primitiva... Me hace muy feliz el contacto con la Naturaleza.
—Con la Naturaleza de jardín... Veredas de arena, arbustos recortados, insecticidas administrados oportunamente... Sí; convengo en que es muy grata esta naturaleza, y bastante distinta de las selvas de Matto Grosso, por ejemplo...
—¿Y si yo le dijera a usted que me gustaría ir a la selva?
—Tendría que reírme.
—Por lo visto, no me cree usted capaz de soportar ninguna molestia; pero se equivoca totalmente... Con una razón sentimental yo sería capaz de soportarlo todo.
—¿Qué dice?...
—No me asustaría la selva... Sería capaz de acompañar a ella, a mi esposo, por ejemplo, si es que fuera constructor de Caminos y Puentes...
—¿De verás?...
—¿Duda de mi palabra?
—No. Me complace extraordinariamente oírla. Creo que tiene suficiente amor propio para sostenerla...
—¿Amor propio nada mas?... Eso no lo haría por amor propio, sino por amor ajeno...
—¡Verónica!...
—¿Qué quiere decirme, Demetrio?...

Se ha acercado más a él, asomándose a las pupilas grises, que un instante se han nublado, como si la voluntad de Demetrio desfalleciera; aquellas pupilas que le han hablado de amor tantas veces, y que ahora huyen de las suyas, demasiado atormentadas, mudas en el dolor de su horrible confusión de sentimientos. Con verdadero esfuerzo Demetrio se pone en pie...

—Ya deben haber bajado los demás... ¿No cree que deberíamos hacernos presentes?...
—¡Oh!... Olvidé decirle que los demás no vienen.
—¿Cómo?...
—Johnny no se sentía muy bien ayer, como usted sabe. Y Virginia se enferma con frecuencia; pero no creo que sea nada serio porque aun no ha llegado el médico y tía Sara lo manda a buscar a la menor molestía que ella siente.
—Para usted no usan tantos cuidados, ¿verdad?...
—Por fortuna tengo una salud excelente. ¿Quiere usted que llame ya al mozo de cuadra?...
—No. Un momento... Puesto que no hay prisa, tal vez pudiera decirle a usted, algo de lo que es preciso que le diga...
—Estaba dispuesta a escucharlo hace un momento...
—Sí; ya lo sé... Perdóname... Soy un necio. Mucho menos dueño de mis emociones de lo que imagine... Pero es preciso que le diga..., es preciso que le hable claramente. Yo no sé que concepto le merezco, Verónica...
—¿No lo sabe de verás?...
—Verónica...
—Demetrio... En este instante me parece usted un niño, y es tan extraño mirar como a un niño a un hombre como usted... Me parece que desea y que teme, que duda y que tiembla... ¿No le he dado ejemplo de sinceridad?... ¿No le estoy mostrando mi corazón y mis sentimientos?... Esto es una locura, Demetrio; una santa locura de la que estoy tan enferma como usted... ¿Sigue callando?... ¿Tendré que decirlo yo también?...¿Tendré que ser yo la que diga?...
—No Verónica. Lo diré yo... He soñado... Deseo... Anhelo...
—¿Qué?... ¿Qué?...
—¿Quiere usted ser mi esposa?...
—¡Demetrio!...

Le ha echado los brazos al cuello, ha acercado a los suyos los dulces labios ardientes... Demetrio de San Telmo vuelve a sentirse loco, ciego, y une la suya a aquella boca, paladeando la hiel de su propio corazón en lugar de las mieles de aquel beso...
Удобно примостившись на диване среди подушек в комнате Джонни, пока слуги и горничные суетятся вокруг нее, выполняя распоряжения доньи Сары, Вирхиния приоткрывает глаза, слабо проявляя возвращение к жизни.

- Где я, тетя Сара?..
- Ты в комнате Джонни… ты пришла справиться о нем, а сейчас ты приболела. Ты огорчена, правда?.. Верно, из-за Теодоро… Это случилось из-за него!..
- Ах, тетя Сара, родненькая!.. Дядя Теодоро меня не любит, а я его так люблю…
- Доченька, милая!.. Что тебе сделал этот вспыльчивый старик?..
- Ничего, ничего… Ведь это же не его вина, как всегда, виновата я… я очень неловкая!.. Теперь я знаю, что в его присутствии мы не можем обсуждать ни малейшую проделку Вероники…
- Ах, это произошло из-за Вероники?..
- Я поступила очень плохо, я не должна была даже называть ее… Дядя просто озверел, и то, что я сказала было глупостью, но я поступила очень плохо… Ах, Боже мой, и когда я научусь?..
- Тебе не нужно ничему учиться, и больше не плачь из-за этого!.. Это было бы замечательно!.. Сейчас я поговорю с Теодоро о том, что творится в доме.
- Нет, тетя Сара, пожалуйста!.. Не спорь с ним, он почувствует ко мне еще бóльшую неприязнь, чем сейчас. А я никого не хочу сердить, не хочу, чтобы кто-нибудь раздражался…
- Ради тебя я приму на себя все неприятности, какие понадобятся!..
- Нет, тетя Сара, я прошу тебя!.. А где Джонни?..
- Он поехал за врачом.
- Он… сам лично? Он так встревожился из-за меня? Он так добр..
- Ты этого заслуживаешь и достойна всего. Джонни это понимает. Мне показалось, он очень недоволен своим отцом… Но закрой глаза и не двигайся. Я не хочу, чтобы у тебя снова закружилась голова…
- У меня такая слабость… словно я вот-вот умру,.. сердце почти не бьется… Я не смогла бы перенести Еще один спор, другую ссору… Одно грубое слово безвозвратно и непоправимо убило бы меня…
- Никто не скажет тебе ничего, что тебе неприятно. Сейчас, когда ты с Хенаро и Эстебаном, я чувствую себя спокойно; пусть, когда приедет Джонни…
- Он уже здесь!..
И действительно, входит Джонни, мрачный и угрюмый, но в его благородном лице отражается сочувствие и жалость.

- Как Вирхиния?
- Лучше, сынок, гораздо лучше. А доктор Андрес?..
- В эти часы я не нашел его ни в консультации, ни дома. Он, должно быть, пошел в какое-то другое место, на какой-то праздник… Я вернулся сообщить тебе это и спросить, сможем ли мы позвать другого врача, пока доктор Андрес идет к нам, поскольку в этих двух местах я оставил ему послание, и его пытаются отыскать по телефону…
- Джонни!..
- Вирхиния, тебе лучше, детка?.. Все прошло?..
- Мне лучше… Но я чувствую себя такой вялой и слабой… Ай!
- Ты до сих пор все еще плакала…
- Твой отец – одержимый, что он ей сказал?
- Мама!..
- Он считал своим долгом скверно упрекнуть ее, я отлично его знаю.
- Я уже сказала тете Саре, что вина была исключительно моя… Я – дура. Дядя Теодоро очень хороший… Пусть она не ссорится с ним, пусть ничего не говорит… Ты тоже попроси ее ничего не рассказывать, Джонни… Умоляю тебя, ведь если ты тоже попросишь ее…
- Я ничего не скажу об этом, если ты не хочешь. Но зачем быть такой терпеливой и доброй, когда некоторые обращаются с тобой не так, как должны были бы. Что происходит, Джонни?..
- Ерунда, глупости… ничего серьезного, правда, Джонни?..
- Действительно… папа рассердился и… и Вирхиния испугалась его вида.
- Где сейчас дядя?.. Куда он пошел?
- Заперся в своем кабинете.
- Один, или с Вероникой?..
- Совсем один.
- Значит, он там, там спускает свою злость!.. Больше не волнуйся… Сейчас он начнет читать греческих философов и выйдет оттуда, отрастив щетину. Джонни, ты не хочешь позвать слуг, чтобы они отвели Вирхинию в ее комнату?..
- Если она хочет, я могу проводить ее. Но, ты так ничего и не решила относительно врача. Мы можем позвать другого.
- Доктор Андрес – единственный сведущий. Я поговорю по телефону с его медсестрой, чтобы он непременно зашел в любое время. И сразу же вернусь.
Она оставила их одних. Хрупкая и ослабевшая, Вирхиния протягивает к нему руку.

- Джонни!..
- Тебе на самом деле лучше?.. Недомогание проходит?..
- Немножко лучше, но у меня сильная боль здесь, в груди, она будто душит меня… Это – сердце, ты знаешь?.. Тетя Сара об этом не знает, и я не хочу, чтобы она узнала.
- У тебя больное сердце?..
- Не волнуйся, доктор Андрес это знает и лечит меня, никому не говоря об этом…
- Но!..
- Я узнала об этом случайно, и мы заключили договор, чтобы тетя Сара не узнала. Ничего не говори об этом…
- Хорошо…
- Не хочу, чтобы ты затаил злобу на дядю Теодоро и Веронику, когда я…
- Когда ты – что?..
- Ведь я не могу выдержать эту ужасную встречу…
- Не нужно устраивать ее, Вирхиния. Папа был прав, когда сказал, что это не суд и не слушание дела. Мы оставим все, как есть…
- Но дядя Теодоро не захочет…
- Я сейчас же, немедленно, поговорю с ним. В конце концов, если Вероника меня не любит и прямо сказала мне об этом, я не должен продолжать ворошить ее прошлую жизнь, требовать отчеты о некоторых событиях, ко мне не относящихся…
- Джонни… какой ты благородный и славный!..
- Я буду молчать, и папа тоже. Уже не исправить. Если однажды этот человек вернется…
- Не вернется!..
- Почему?..
- У меня предчувствие, что он умер.
- Предчувствие?..
- Почти уверенность… даже больше, абсолютная уверенность.
- Что?..
- Есть газета, в которой появляются имена тех, кто умер в других штатах.
- Вероника знает, что этот человек мертв?..
- Она сама сообщила мне об этом и показала мне газету. Но ты никогда не говори с ней об этом - она разгневается на меня.
-  Не волнуйся. Возможно, долгое время я не буду разговаривать с ней ни об этом, и ни о чем.
- Это как раз то, что я просила тебя сделать!.. Джонни, Джонни, ты – самый лучший человек на земле, и я так тебя люблю… так…

Она схватила руку, которую он протянул к ней и покрыла пылкими поцелуями, в то время, как Джонни, сжав губы, молча глотает свою боль и свою ярость.
- Для меня Вероника мертва!.. Это так… как будто она умерла!..

***

- Папа!..
- А-а, это ты?..
- Я пришел попросить тебя, чтобы ты меня простил. На несколько часов я совершенно потерял контроль над самим собой.. я как будто сошел с ума.
- Да, знаю,.. я это понял.

Теодоро де Кастело Бранко поднялся на ноги, отодвинув на деревянном письменном столе стиля Возрождения книгу, которую читал. Это, действительно, одна из тех глубокомысленных философских книг, в которых его дух находит спокойствие и умиротворение, чтобы хладнокровно противостоять бурям. Он – аристократ не только по общественному положению. Его духовный ранг передается каждым его жестом, сквозит в каждом движении, и, кажется, в этот момент его сыну передаются жизненные нормы…

- Каждый может потерять опору в какой-то момент. Ты был не единственным, Джонни,..  я тоже потерял ее, хотя обязан сдерживаться. Но я рад, что к нам обоим, кажется, вернулся разум.
- Да, папа.
- Это был тяжелый удар, учитывая ту глубокую привязанность, которую мы вдвоем испытывали к Веронике.
- Испытывали?..
- Да. Мы привыкли видеть в ней кого-то очень близкого, своего, домашнего, неразрывно связанного с нашими сердцами и нашим родом; но, нет, сын, она – независимый самостоятельный человек, хозяйка своей судьбы. Мы не имеем права приказывать ей, даже если нам остается скрывать свои чувства.
- Папа… в этом деле никто не чувствовал большей боли, никто не испытывал большего душевного страдания, чем я. И тем не менее, я хотел просить тебя о небольшой снисходительности по отношению к ней. Я…
- Нет… то, что она совершила не заслуживает нашей снисходительности.
- Теперь ты думаешь, что она действительно совершила это?..
- У меня было время не спеша обдумать многие вещи, чтобы, вспоминая и размышляя, сопоставить и соединить даты и детали. Если то, что сказала Вирхиния – клевета, то она, по крайней мере очень похожа на правду, хотя бы одним во всем этом деле – тем, что она тебя отвергла…
- Полагаю, это – то единственное, за что я должен быть ей благодарен, это – последний крик ее совести.
- Это так, я взглянул на вещи трезво – разве женщина, если она не любит другого мужчину, может тебя оттолкнуть?.. Если бедная девушка отвергает богатого, молодого, красивого и доброго мужчину, на это должна быть очень веская причина… Любовь к другому мужчине, или слишком безобразное пятно в ее прошлом.
- Папа, мне хотелось бы, чтобы ты оставил в покое эту тему, не расследовал ее больше… я хотел бы забыть все это, суметь показать ей, что мне неважно то, что она меня не любит. Этим вечером я перед всеми вел себя, как дурак, как круглый идиот. Оставь все, как было, мое безразличие и мое презрение – вот, что сохраняет мое достоинство!..
- Я так на это надеюсь.
- Кроме того, есть кое-что, о чем ты не знаешь… Вирхиния больна…
- Больна?..
- Да. То, что было с ней сегодня – не просто нервный срыв. Ее сердце в плохом состоянии.
- Откуда ты это знаешь?..
- Обнаружились симптомы, поразительно схожие с симптомами моего университетского приятеля, у которого болело сердце и он страдал от сердечных приступов. Он умер незадолго до того, как я вернулся…

Теодоро серьезно посмотрел на сына своим суровым, непостижимым взглядом, который иногда стирает с его благородного лица малейшую черточку снисходительности.

- Ну и ну! Это, без сомнения, было то, что Сара хотела дать мне понять.
- В таком случае, мама это знает?.. Вирхиния не хотела, чтобы она это узнала.
- Это дело их двоих и ее врача. Я никогда особо не вмешивался в дела Вирхинии. Сейчас ей лучше?.. Боль прошла?
- Похоже на то. Я сам проводил ее в ее спальню. Мама и горничная находятся рядом с ней.
- А Вероника?..
- Она не выходила из своей комнаты с тех пор, как заперлась в ней. Кажется, она сказала горничной, что сразу же ляжет спать, чтобы завтра встать на рассвете.
- Вы едете верхом.
- Я не намерен ехать с ней. Она отлично может прокатиться одна вместе с Деметрио де Сан Тельмо!..  Она, вероятно, тоже рассчитывает на него.
- Она пригласила его в моем присутствии… несмотря на то, как грубо он себя с ней вел. Она окликнула его, когда он собрался уходить, напомнив о завтрашней прогулке.
- Похоже, низкопробные мужчины – ее излюбленные…
- Я никогда не поверил бы в это, но я отдал должное очевидному!.. Ты уже ложишься спать, сынок?
- Нет, я собираюсь уйти, хочу отвлечься на время… Рио-де-Жанейро во всем мире имеет славу развеселого и шумного города. Смешно и нелепо думать, что я нахожусь здесь два месяца и ни разу не выходил.
- Этот ущерб ты можешь тут же исправить.
- Худшая судьба выпала на долю того, кто своей жизнью заплатил за наслаждение любить ее.
- Своей жизнью?..
- Да, этот соблазнитель погиб.
- Погиб?.. Ты говоришь, что он мертв?.. Откуда ты это знаешь?..
- Вирхиния знает это от нее, от самой Вероники.
- Ты хочешь сказать, что она продолжала переписываться непосредственно с ним?..
- Вроде бы, она прочитала об этом в одной из провинциальных газет, которые иногда передают сведения о тех, кто отправляется в лесные лагеря. Она сохранила вырезку и показала ее Вирхинии. Поэтому она испугалась.
- Чего она испугалась?
- Этого Вирхиния не сказала мне точно… Я подумал и понял, чего она боялась: осознав, что совершенно свободна, она, возможно, не колебалась, чтобы сделать меня своей добычей, и, скажу тебе, отец, что это-то как раз мелочь. Мысль, что Вероника ни секунды не грустила, не пролила ни единой слезинки из-за человека, который погиб, стараясь скопить богатство, которое считал необходимым, чтобы быть достойным ее, – вот что очень горько разочаровало меня в ней.
- Сын!..
- Я мог бы простить ей то, что она пала ради любви, мог бы простить ее страх бедности, но то, что у нее нет сердца…
- Я понял, сын… понял. Никто не может понять тебя лучше меня. Но нужно, чтобы ты крепился, овладел собой; то, что ты собираешься развлечься этой ночью – самая лучшая идея… Ступай… иди. Подумай, что мир велик и огромен, что в нем предостачно женщин, что ложь – это не вся жизнь, и что человек родился, чтобы властвовать над своими чувствами, а не для того, чтобы сделаться их рабом. Пока, сынок, до встречи, дорогой… Я хочу видеть, что ты поступаешь, как порядочный, справедливый человек… как  настоящий мужчина, каким и являешься.

Отец пожал сыну руку просто, как другу, стерев различия, установленные между ними сыновним уважением и отцовской нежностью и любовью…

- Я знаю, она разрушила наш прекрасный сон… Но мы не можем из-за этого оставаться подавленными. Я так хотел, чтобы мои внуки были дважды Кастело Бранко. Но что было – то было, а я хочу познакомиться со своими внуками…

***

Светлое, жаркое солнце Рио, золотистое, словно капля меда на земле, еще только разливает свои первые лучи на парк Кастело Бранко, когда на боковой аллее, окруженной густыми деревьями, уже выделяется стройная фигура Деметрио де Сан Тельмо. Несмотря на одну из этих болезненных затей отчаяния и ярости, он, как никогда, позаботился обо всех мельчайших деталях своего костюма: безупречно скроенный пиджак делает его еще стройнее,.. на тщательно выбритом лице едва заметны следы ужасающей душевной бури, со вчерашнего вечера мучившей его… едва ли его слегка кривящиеся в горьковатой усмешке губы несут на себе отпечаток суровости, едва ли кажутся темнее и холоднее стали его глаза.

- Вероника!.. Какой сюрприз!..
- Почему же сюрприз?.. Разве не Вы написали это письмо?..

Прислонившись к более прохладной и блестящей, чем утро в конце весны, решетке, Вероника
улыбнулась, показывая длинный конверт со штампом отеля; и она тоже, кажется, проявила особую заботу о своем “туалете”. Шелковистые волосы, еще влажные от недавнего душа, украшают ее, образуя сверкающий черный ореол, подчеркивающий профиль ее бледно-янтарного лица… рот кажется, как никогда, цветущим и соблазнительным, а полупрозрачная кожа, еще более воспламенющей страсть, как будто ее все сильнее бьющееся сердце разгоняет кровь, заставляя ее бежать еще быстрее.
Сегодня она не в белом; она надела черные облегающие брюки для верховой езды и красно-алую, как вспыхнувшее пламя, блузку с широкими рукавами, заменившую жакет… В руках она вертит тонкий, как тростинка, хлыст. К волосам Вероника кокетливо прикрепила один большой цветок белой гардении, чей аромат смешивается с запахом ее волос.

- Я не ожидал Вас так рано на рассвете, идемте, я хочу поговорить… Я взял на себя смелость просить Вас спуститься чуть раньше остальных, но… Я даже не смел надеяться, что Вы согласитесь.
- Вам не кажется это слишком скромным для фехтовальщика с Вашим напором, сеньор инженер?..
- Вы все еще вспоминаете эту несчастную вчерашнюю стычку?
- У меня до сих пор опухшая кисть.
- Вероника…
- О, не беспокойтесь!.. И не делайте лицо таким серьезным. Это не помешает мне заставить Голиафа пуститься вскачь. Я уверена… Это была всего лишь шутка, чтобы посмотреть, каким сделалось Ваше лицо… Оно не могло быть более отчаявшимся… Так что Вы прощены…
- Я хотел сказать, что Вы очень добры и так обходительны. А также Вы были очень любезны, ожидая меня; как я молил, чтобы это случилось. Я послал эти строчки случайно, не строя излишних иллюзий относительно вашей доброты. И сейчас это доставило Вам беспокойство…
- А если я скажу Вам, что это доставило удовольствие?..
- Вы были бы слишком любезны…
- Ну, слишком, или нет, это показывают дела. Если бы Вы предупредили посыльного подождать ответ, то узнали бы это еще вчера.
- Вы не шутите?..
- Я послала за ним горничную, но он уже ушел. Ей не оставалось ничего другого, как вернуться… Даже видя Ваше удивление моему приходу, думается, Вы были слишком уверены в том, что я выполню то, о чем Вы меня попросите.
- Я едва смел надеяться на это, и тем не менее. Хотя теперь, перед Вами, мне почти представляется ложью…
- Что, что представляется ложью?..
- Все – обман. Ваш вид, Ваш взгляд, голос, интонации… Любой сказал бы, что Вы искренни, откровенны…
- Что… что?..
- Ох, простите меня!.. Я не умею правильно выражаться. Я хотел сказать… что не заслужил такого внимания с Вашей стороны, после того, как отличился вчера так грубо. Именно поэтому я умолял Вас об этих минутах разговора наедине, чтобы попросить у Вас прощения самым наилучшим образом, а также, чтобы выразить Вам свою благодарность за то, что избавили меня от презрения Вашего дяди и пренебрежения Ваших друзей, имеющих на то все причины…
- Вы не хотите оставить, наконец, в покое фехтование? Вы напоминаете мне о самом скверном мгновении в моей спортивной карьере – разгром в пух и прах…
- Нет…
- Да. В этом нет места никакого рода сомнениям. Вы знаете, что кончик Вашей рапиры почти всегда отдирал украшение моего жилета?.. Знаете, я до сих пор не понимаю, как смогла защищаться с полностью открытым лицом?.. Вы удивительно сильны и безалаберно неудержимы… Был момент, когда Вы меня напугали…
- Ради Бога!..
- Вам единственному я признаюсь в этом… Меня испугали Ваши глаза, Деметрио. Они смотрели на меня так странно, точно Вы люто ненавидите меня …
- Какая глупость!..
- Какое успокоение – услышать это, посмеяться и сказать: какая глупость!.. Да… Я была дурой, страшась этого… Вы были не способны причинить мне никакого вреда. Странное дело, но с первого момента, когда я с Вами, у меня сложилось такое впечатление, что женщина всегда находится под Вашей защитой…
- Это – очень лестное утверждение…
- Вы бы лучше сказали – очень правдивое.
- Вам доставляет удовольствие хвастаться откровенностью и прямотой…
- Перед моими настоящими друзьями мне нравится представать такой, какая я есть. Вы не благодарите меня?..И я считаю Вас первым из них… Я ошибаюсь?..
- Вероника, ради Бога!..

Он смутился, сдерживая себя. Вдали от нее, в одиночестве своей спальни, как легко представлять себе то, что ты должен сделать, но перед этими глазами, под этим светящимся взглядом, вблизи от этих блестящих, прохладных губ, как ужасна, как чудовищна борьба, происходящая в его душе!.. Как невыносимы эти тоска и тревога, приобретающие перед ней видимость непреодолимой робости!..

- Ну, хорошо… Я уже поняла, что не могу задавать трудных вопросов… Вы не желаете, чтобы мы присели?.. Здесь, позади кустарника, есть скамейка. Вы сможете сказать мне все то, что, судя по Вашему письму, должны были сказать…
- Есть столько вещей…
- Ну так что, начнем… Идите сюда… Вы не находите, что здесь лучше?..
- Поразительно… Вам досконально известны все уголки этого парка.
- Ничего странного, как говорится, я в нем жила.
- Да-да, конечно.
- Я обожаю цветы. Иногда я мечтаю здесь о том, что нахожусь на лесных рудниках… Ведь я говорила Вам о том, что во мне немало первобытного… Меня делает очень счастливой общение с природой.
- С природой парка… Песчаными дорожками, обстриженными кустами, своевременно обработанными слугами… Да, я согласен с тем, что такая природа весьма приятна, но многим отличается от сельвы Матто Гроссо, например…
- А если бы я сказала Вам, что мне понравилось бы отправиться в сельву?
- Вы, должно быть, смеетесь надо мной.
- Вы, видимо, думаете, что я не способна вынести никаких хлопот, но Вы глубоко заблуждаетесь… Что касается ощущений, я способна выдержать все.
- Что Вы говорите?..
- Тропический лес не испугал бы меня… Я смогла бы сопровождать туда своего мужа, например, если бы он был строителем дорог и мостов…
- В самом деле?..
- Вы сомневаетесь в моих словах?
- Нет. Мне доставляет необычайное удовольствие слышать это. Я верю, что достаточно любить только самому, чтобы претерпеть все…
- Любить только самому и ничего больше?.. Я не сделала бы этого только ради собственной любви, без любви взаимной…
- Вероника!..
- Что Вы хотите мне сказать, Деметрио?..

Вероника придвинулась к нему ближе, чтобы стали видны его серые глаза, вмиг помрачневшие, как будто воля Деметрио ослабла; эти глаза, столько раз говорившие о любви, сейчас избегают ее взгляда; они слишком измучены, слишком молчаливы от боли, от полного смятения чувств. Деметрио поднимается на ноги с неподдельным усилием…

- Вот-вот должны спуститься остальные… Вы не думаете, что мы должны показаться?..
- Ах!.. Я забыла сказать Вам, что остальные не придут.
- Почему?..
- Как Вам известно, вчера Джонни чувствовал себя не очень хорошо. А Вирхинии часто нездоровится, но, думаю, не было ничего серьезного, хотя бы потому, что врач не пришел, а тетя Сара посылает разыскать его по малейшему поводу.
- Вам не уделяют столько заботы и внимания, не так ли?..
- К счастью, у меня отличное здоровье. Хотите, чтобы я сейчас позвала конюха?..
- Нет. Минутку… Не стоит торопиться, возможно, я смогу сказать Вам нечто такое, что мне необходимо  сказать…
- Я была готова выслушать Вас и раньше…
- Да, я это знаю… Простите меня… Я – невежда. Я гораздо меньше владею своими чувствами, чем Вы себе это представляете… Но, необходимо, чтобы я это сказал,.. необходимо, чтобы я все прояснил. Я не знаю, какого мнения заслуживаю, Вероника…
- В самом деле не знаете?..
- Вероника…
- Деметрио… В данный момент Вы кажетесь мне ребенком, и это так необычно смотреть, как на ребенка, на такого мужчину, как Вы… Мне кажется, что Вы хотите и боитесь, сомневаетесь и ужасаетесь… Разве я не подала Вам пример откровенности?.. Не открыла Вам свое сердце и чувства?.. Это – безумие, Деметрио, наивное и возвышенное безумие, которым я больна также, как и Вы… Вы продолжаете молчать?.. Возможно, я также должна сказать Вам?.. Быть может, это я должна говорить?..
- Нет, Вероника. Это скажу я… Я мечтал… Я хочу… Страстно желаю…
- Чего?.. Чего же?..
- Вы хотите стать моей женой?..
- Деметрио!..

Она наклонила руками его шею, приблизив к нему свои сладкие, обжигающие губы… Деметрио де Сан Тельмо снова чувствует себя сходящим с ума, ослепленным; он целует эти губы, отведав горькую желчь собственного сердца вместо медовой сладости поцелуя…

 

 

 

 

 

 

 

© Перевод Вера Голубкова

 

Capitulos de La mentira 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 / 11 / 12 / 13 / 14 / 15 / 16 / 17 / 18 / 19 / 20 / 21 / 22 / 23 / 24 / 25 / 26 / 27 / 28 / 29 / 30