Capitulos de La mentira 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 / 11 / 12 / 13 / 14 / 15 / 16 / 17 / 18 / 19 / 20 / 21 / 22 / 23 / 24 / 25 / 26 / 27 / 28 / 29 / 30

Capítulo vigésimo primero— Глава двадцать первая

LA MENTIRA

Caridad Bravo Adams

CAPÍTULO VIGÉSIMO PRIMERO

Ложь

Каридад Браво Адамс

Глава двадцать первая

—Johnny...
— ¿Que, papá?...
—Noticias de Verónica. Te prometí traerlas apenas llegaran, y cumplo con mi palabra como siempre.
— Carta... ¿telegrama?... ¡Déjame ver!....
Los ojos ansiosos de Johnny se han abierto a la sombra de las hondas ojeras. Todo el se ha estremecido trémulo de dichosa impaciencia. Está recostado entre los almohadones de su lecho, limpio ya de fiebre, en plano de franca mejoría según los médicos, manteniendo aun en zozobra el alma de aquel padre que parece vivir exclusivamente para él.
—Las noticias son indirectas, pero inmejorables. Un largo telegrama del dueño del Hotel San Pedro...
—¡Ah!...
—Un tal Monsieur Belot, sujeto muy ambable desde luego. Me informa que Verónica y San Telmo estuvieron allí solo un día y continuaron viaje el martes de la semana antepasada; lo cual indica un viaje increiblemente rápido...
— ¿Viaje a donde?...
—Directamente a Porto Nuevo, el lugar mas cercano a la mina de San Telmo. La comunicación de Cuyaba a ese lugar se hace por medio de balsas, piraguas y otras embarcaciones de remos... No es de extrañar que las cartas tarden varios meses...
— ¿Y ese monsieur Belot les vio?... ¿Habló con ellos?...
—Claro hijo, puesto que pasaron un día en su hotel. Parece muy satisfecho de que yo le haya telegrafiado y se pone a mis ordenes incondicionalmente... Pero ya no debemos tardar en tener noticias directas de Verónica...
—Un lugar al que solo puede irse en piragua, en canoa de remos...
—Ella eligió su destino, hijo mío, y es seguramente dichosa al compartir la suerte del hombre a quien quiere. Recuerda que me prometiste hacer un esfuerzo para olvidarla, tener voluntad, ser fuerte... Y ahora, hijo, quisiera hablarte de Virginia.
—¿Tú tambien?... Mamá me habla de ella cada día, y ella misma...
—Ya sé que no ha tenido empacho en confesarte su amor ingenuo... me lo ha dicho tu madre, y te confieso que estaba muy lejos de ser el ideal de mujer que para ti me había forjado...
—Tu ideal y el mío eran el mismo, padre...
—Quisiera que tuvieras la misma entereza que yo para sufrir el desengaño, para resignarte a lo que no tiene remedio...
—Tal vez algún día me resignaré.
—No de ese modo ambiguo... efectivamente, probándolo con hechos.
— ¿Con hechos?
—Déjame explicarte. Una de las razones por que no deseaba que mis nietos tuvieron a Virginia por madre, era su salud delicada. Siempre la tuvimos por una enferma... Ultimamente he hablado mucho de ella con el doctor Ortega. El estima que en su corazón no hay lesión alguna...
— ¿Ah, no?... Me alegro, papá... me alegro por mamá y por ella.
—Alégrate también por ti mismo, y ponme atención. Parece que son sus nervios los que están alterados, los que le producen el raro fenómeno de hacerle sentir los síntomas de una enfermedad que no tiene.
— ¿Cómo?...
—El asunto es bien claro: Virginia está enferma de amor por ti... Ya ves, cuando tú languideces porque una mujer no te quiere, hay otra que a su vez enferma por el amor que no le tienes...
—Yo la quiero como un hermano, papá.
—Tal vez; pero no lo eres, y ella está muy lejos de sentir por ti los mismos sentimientos. Ella te quiere como mujer, no quiere vivir si no es para quererte...
—Sí, papá; comprendo... Pero deja que pase mas tiempo...
—No hay prisa de ninguna especie. Te dejo descansar y pensar. Mientras, voy a darle a tu madre las noticias que tenemos. Volveré luego con ella.
Solo en su alcoba, Johnny ha hecho un gesto de profundo desaliento. Perdida Verónica, nada le importa ya, solo una honda compasión por sus padres, cuya ansiedad y preocupación le atormenta... solo una blanda lástima por la jovenzuela de grandes ojos claros, de modales tímidos, de dorados cabellos, como el enferma por un amor que se le niega.
*****
—¿Mejor, verdad?... Mucho mejor... no hay más que verle la cara...
—Efectivamente... asombrosamente mejorada.
—Mi Jaime es un gran médico, aunque no soy yo la llamada a alabarlo.
Verónica, sentada entre almohadones, una venda mucho más ligera que en días pasados, parece recobrarse por minutos, gracias a su prodigiosa vitalidad...
Los grandes ojos mas profundos y tristes, tienen ya el brillo del fuego interior que siempre la animara, los labios han vuelto a ser frescos y rojos, como flor perfecta, como fruta bien sazonada. Sin esfuerzo alguno se ha sentado en la cama, poniendo atención a los ruidos que llegan desde la galería.
—¿Quien da vueltas allá afuera?... ¿De quién son esos pasos?
— ¿De quién han de ser?... De su Demetrio. Va desde la orilla de la ventana hasta la esquina, lo menos cien veces todas las mañanas... hasta que mi Jaime sale de hacerle la cura y le dice como está. Entonces se marcha a vigilar las obras de arreglo del otro bungalow.
—¿El otro bungalow?...
—Es tan grande como este, y arreglando por una persona que sabe, quedará magnífico. ¿Quiere que lo llame para que él mismo le explique?...
— ¡No!... no lo llame.
—Como cosa mía...
—Como cosa de nadie. ¡No quiero verlo, no me interesa!...
—Está bien, como quiera...
— ¿Ya se ha marchado?...
—No... está parado en la esquina de la galería, tomando el café que le lleva Ayesha. Le advierto que si no fuera por esa criatura se hubiera muerto de hambre, porque no hay forma de que se siente a la mesa a alimentarse como Dios manda...
—Tengo ganas de verle la cara a la tal Ayesha. ¿Por qué no entra a limpiar este cuarto, si como dice usted es nuestra criada?
—Los nativos de la raza de Ayesha son bastante particulares.
— ¿Quiere usted hacerme el favor de salir a la galería y llamar a Ayesha?...
—No creo que logre nada, pero lo intentaré... ¡Ayesha!... ¡Ayesha!... La senora San Telmo te llama... ¡Ayesha!... ¿No le digo?... Ha salido corriendo disparada...
—¿Qué pasa?... ¿Qué ocurre?... ¿Necesitas algo?...
Demetrio ha entrado en el cuarto apresuradamente, fijando la mirada ansiosa, primero en Verónica, luego un instante en la senora Botel, para volver luego a aquel rostro que tan ardientemente deseaba mirar, sobre el que sus pupilas se agrandan como queriendo sorber la imagen anhelada... Los ojos sedientes de la belleza de Verónica a pesar suyo brillan de placer al mirarla.
— ¿Qué hace falta traer?... ¿Para qué llamabas a Ayesha?...
—Verónica tenía curiosidad por verle la cara... Le hemos hablado tanto de la tal Ayesha y es un tipo tan particular...
—Efectivamente, es muy curioso... a lo mejor tiene buena memoria la muchacha. No hay que olvidar que fue criada de mi hermano Ricardo...
Su mirada se ha vuelto dura y penetrante espiando el rostro de Verónica, impasible ahora bajo la máscara de fría dignidad.
—A veces, las gentes mas humildes tienen rasgos de fidelidad emocionantes.
—Mi querido San Telmo, dejese usted de fantasear con la tal Ayesha. ¡No es mas que una fresca y una malcriada!... Pero Dios mío, ya debe estar mi Jaime al llegar para curarla. Voy a preparar las pinzas y los vendajes, a lo mejor hoy mismo le quita los puntos...
—Adela...
—Vuelvo en seguida... Aprovechando ahora que esta usted tan bien acompañada.
Se ha ido dejándolos solos. Durante unos instantes se miran silenciosamente y al fin Verónica habla en su tono de amargo sarcasmo.
—No es necesario que te sacrifiques; puedes volver a tus paseos...
— ¿Desairando la buena voluntad de la señora Botel?... afirmando mi fama de marido desconsiderado y brutal...
—Supongo que es la fama que deseas tener, la fama que te satisface.
—Tal vez, y tú estás encantada con tu papel de víctima...
— ¡Yo no estoy haciendo papel de ninguna clase!...
—Ya sé que has mandado a buscar al Reverendo Johnsson, que ha tenido el buen sentido de buscarse algo que hacer unos cuantos kilomentros río arriba, y que aun no ha acudido a tu llamada.
—Ya veo que vives espiándome.
—Jamás he descendido tanto; pero como sigues fuera de la realidad del lugar en que habitamos, voy a recordarte que en estas casas de madera se oye todo lo que se habla.
—Sobre todo cuando se coloca uno debajo de una ventana abierta, escuchando cuanto ocurre en el interior de un cuarto.
—El cuarto a que te refieres es este, es el que los Botel nos habían destinado a los dos. Por no molestarte he puesto mi hamaca en la galería. Supondo que no pretenderás mandarme a dormir bajo los arboles.
—Me interesa muy poco el lugar en que duermas, y en cuanto a tu famoso cuarto, muy pronto lo tendrás para ti solo.
— ¿Que?...
—Hoy me quitarán los puntos... Desde mañana quedará Adela libre de la responsabilidad de cuidarme, me quedaré sola e iré a donde se me antoje, donde me plazca...
—Perdóname que te haga volver a la realidad. En Porto Nuevo, aparte de las casas particulares, no hay más lugar para huespedes que los altos de la taberna, y ya puedes imaginarte la clase de hombres y sobre todo de mujeres, que suelen hospedarse en un lugar semejante.
—No pienso quedarme en Porto Nuevo.
—Yo sí. Tu deber es acompañarme.
— Mi deber... ¡mi deber!... Terminarás por hacerme reír, tan estupidamete hablas...
— ¡Verónica!...
—Estupidamente, sí; con una jactancia, con una vanidad insoportable; como si fueras el dueño del mundo entero, como si la yerba tuviera que pedirte permiso para crecer y los astros para girar. ¡Supongo que habrás caído en la locura de creerte un semi Dios, gracias a las talegas de oro que el esfuerzo de otros te han regalado!...
— ¡Verónica!...
— ¿Qué pasa?... ¿No tienes bien dispuesto el paladar para saborear verdades amargas?...
—¡Piensa en las que yo pudiera decirte, si no hubiera resuelto tener la fiesta en paz!...
— ¿Por qué no me las dices?... Comienza; estoy deseando escucharte... ¿Qué tienes que echarme en cara?... algún fracaso político de tu partido... ¿alguna hazaña de mi padre que perjudicaba tus intereses, o los de tu familia?... Si no es de algo así, no sé de que tengas que tomar en mi venganza.
Demetrio ha sonreído con sonrisa tan feroz, tan cruel y amarga, que desfigura las nobles facciones de su rostro, dándole la expresión de un endemoniado.
A pesar suyo Verónica se ha estremecido, ha temblado; pero su orgullo es más fuerte que su miedo, mas fuerte aun que la extraña lástima que aquel gesto de desesperación le produce, y mirándole fijamente calla, calla, hasta que de labios de él brotan las palabras en torrente impetuoso, mojadas de la hiel de sarcasmo.
—¡Que maravillosa actriz!... Es una lástima que te hayan perdido los escenarios del mundo... ¡Pero no te voy a dar el gusto de que puedas negarme tu infamia!...
—¡Demetrio!
—Perdóname... también me había hecho el proposito de no insultarte, de permanecer impasible esperando tu arrepentimiento...
— ¿Mi arrepentimiento?... No tengo nada de que arrepentirme.
— ¡Sigue!... ¡Sigue encastillada, peor para ti!... Pero oye mis últimas palabras: Para salir de Matto Grosso, para recuperar tu libertad, para que un divorcio rompa la maldita cadena que nos ata, tienes que reconocer tus faltas, tienes que humillarte delante de mí, tienes que llorar y que suplicar, porque solo por lástima, sí... ¡por lástima, seré capaz de perdonarte!...
— Ingeniero San Telmo..., ¡por favor!... Pensé que iban ustedes a reconciliarse... Además, ahí está el Reveredno Johnsson, dice que Verónica lo mando a buscar... Yo... yo...
—Dígale que pase.
Adela sale muy nerviosa, mientras Demetrio se vuelve a Verónica una vez más...
—Ahí lo tienes. No ha resistido más que dos días tu llamada; pero no ha de servirte de mucho lo que ese infeliz logre ayudarte... ¡No hay más camino para salir de aquí; acabo de señalártelo: el arrepentimiento, la humillación, la expiación por el dolor y las lágrimas!... algún dia llegara, mas tarde o mas temprano... doblegare tu soberbia, pisoteare tu orgullo satanico. ¡Y ahora, recibe a tu reverendo Johnsson!... ¡que buen provecho te haga!...
Ha salido violentamente del cuarto, mientras Verónica se ha encorporado en brusco ademán de saltar del lecho.
—Es el Reverendo, Verónica... por favor, cálmese.
— ¿Me mandó usted llamar, señora San Telmo?...
—Sí, Reverendo... Perdone que me haya atrevido a molestarle.
—No hice sino cumplir con mi deber, y aquí estoy para servirle si en algo puede usted necesitarme...
Frío, forzosamente sereno, circunspecto hasta resultar huraño, Johnsson permanece de pie junto al lecho de Verónica sin apenas mirarla.
—La escucho, señora San Telmo...
—Reverendo Johnsson... No quisiera abusar de su bondad, no quisiera traer más dudas, más dolores, más angustias a su alma. Demasiado comprendo lo que sufrira usted en un medio como este, sin más ley que la fuerza ni más razón que la brutalidad. Demasiado considero y calculo lo que debe ser luchar solo aquí contra todas las fuerzas del mal; pero usted es el único a quien puedo dirigirme... el único hombre civilizado en cientos, en miles de kilometros a la redonda. No puede sorprenderle pues que me atreva a reclamarle su ayuda y su apoyo...
—Ya sé que me hace usted un gran honor confiándome sus penas.
—No es eso lo que quise decir, Reverendo; probablemente me he explicado mal, o me he equivocado al juzgarle... Si es así, retiro todas mis palabras y...
—No, Verónica... por Dios... Señora San Telmo, quise decir; tenga la bondad de perdonarme.
—Prefiero oírme llamar Verónica... Verónica de Castelo Branco... es el nombre que me dio mi padre, el que quiero llevar siempre, devolviendo el que me han prestado.
Sus ojos se han llenado de lágrimas, con esfuerzo ahoga el sollozo que acude a su garganta, y aquel dolor compartido en silencio, penetra hasta el fondo del alma del pastor, haciéndole balbucear...
—Señora San Telmo...
—No me llame más así...
—Así es sin embargo como debo de llamarla. Es su nombre y lo será por muchos años.
—No, Reverendo... Estoy decidida a que no le sea más. Para eso lo he llamado. Es preciso que yo salga de Porto Nuevo; que llegue por lo menos hasta Cuyaba... De allí hay telegrafo, hay medios de transporte. Es una población al menos... Un lugar en que podría hacerse algo, en que no seré un mueble, un objeto, en que hay autoridades, leyes, un poco de justicia...
— ¿Pretende usted que la ayude a escapar?...
—No, Reverendo... No sería un procedimiento digno de usted ni de mí.
—Tal vez fuera el único camino sin embargo...
—¿Qué está usted diciendo?...
—Hablo desde el punto de vista de las realidades de la selva. Escapar sería duro, sería dificil, se correrían mil riesgos; pero es lo único que podría intentarse...
— ¿Lo único, dice usted?... Pero es que huyen los criminales, los culpables... ¿Que piensa usted de mí, Reverendo Johnsson?...
—Absolutamente nada, Verónica... No se trata de lo que yo piense sino de lo que se pueda lograr.
—Usted era amigo de Demetrio...
—Era... ha empleado usted la palabra exacta.
— ¿Quere decir que ya no lo es?...
—Sigo considerándolo un hombre honrado, aunque equivocado, violento, implacable...
— ¿Implacable en que?... ¿Le habló él de tu venganza?... Le dijo... ¿que tenía contra mí?
—Solo sé que no está dispuesto a dejarla marchar.
—¿Ah, no, verdad?... Entonces, sus palabras de antes, de hace un instante, cuando usted entraba, no eran solo un arrebato de cólera; es como todo en él, ¡una infamia premeditada!...
—Le ruego que se calme.
—No puedo calmarme.
—Pone usted su salud en peligro...
— Mi salud... mi vida... ¡de bien poco valen!...
— ¡Verónica, no me importa lo que haya pasado! Soy su amigo de usted, lo seré siempre... Estaré a su lado contra todo y contra todos, no me importa afrontar la cólera de Demetrio San Telmo... que me persiguiese, que me matase... Pero no es contra mí contra quien el amenaza descargarla, es contra usted, Verónica. Si ve que trato de ayudarla, se enfurecera más. Me ha dicho que la arrastraría hasta el fondo de la selva, y bien sé de lo que es capaz un hombre desesperado...
— ¿Desesperado?... ¿Ha dicho usted desesperado?...
—Porque él... el a pesar de todo, la ama. La ama.
— ¿Que me ama?...
—Hay amor en el fondo de su odio; si no lo hubiera no sería este tan fuerte, tan implacable...
—Su odio...
Los dedos trémulos oprimen las sienes; en la herida mal cerrada el latido de la sangre es como el golpear de un martillazo; pero su ardiente corazón indomable parece erguirse como la fiera acorralada, disponiéndose para el combate.
—Dice usted que está desesperado..., ¡yo creo que está loco, Reverendo Johnsson!...
—No lo está. Según el mismo dice, por su desgracia... Su furia es como un vendaval que pasa desgajando los arboles, como un torrente que todo lo arrancase. Solo lo que se dobla, lo que se humilla, lo que no es capaz de oponerle resistencia saldrá con vida de sus manos.
—¿Que trata de decirme?...
—Repito las palabras, que según parece, tanbién le dijo a usted. El necesita verla humillada; no la perdonará si no logra usted mover a compasión su alma. Sus suplicas y sus lágrimas serán el único camino para que él le otorgue la libertad.
— ¿Mis suplicas?... ¿Mis lágrimas?... ¿Pero por qué tengo yo que llorar y suplicar?...
—Se dará por satisfecho si usted lo hace. Hallará un pretexto frente a su propia conciencia para faltar al juramento de vengarse...
— ¿Juró que tomaría venganza en mí?...
—Sí, Verónica... Me ha prohibido hablarle de esto; pero antes de conocerla, antes de ir a Río, había jurado ya esa venganza.
— ¡Pues que la cumpla!... Si su soberbia incalificable le ha arrastrado a constituirse en Juez de alguien a quien no había visto jamás, que cumpla su juramento, que termine su venganza!
—Verónica... Yo le suplico que no tome usted esa actitud.
—Es la única compatible con mi propia dignidad. Y también con mi amor... ¡Sí, Reverendo Johnsson, porque Demetrio de San Telmo ha sido amado por mi como ninguna mujer amo nunca a hombre alguno, con el primer amor de mi alma!
— ¿El primero?...
— Tal vez pude engañarme que había querido antes; pero no, no era cierto. Mi corazón despertó para él, y todo el mundo fue distinto para mí después que le hube amado. Todo se derrumbó, ambición, vanidad, conceptos de la vida, ese anhelo tan humano de hallar la dicha fácil. Al quererle, lo acepte todo: la renunciación, la pobreza, el trabajo, el alejamiento de los míos, la lucha por la existencia en el medio más hostil, más miserable, y él... él...
Ha erguido altanera su perfil de medalla, una decisión inquebrantable brilla en sus ojos negros y arde en sus encendidios labios...
—Dígale usted a Demetrio que acepto su reto; ¡que me quedo en Porto Nuevo, a su lado, compartiendo su vida!... ¡Que no lloraré, que no suplicaré; que no logrará jamás verme humillada, y que él será quien tenga que pedirme un día por compasión, que salga del hogar, del infierno donde tanto empeño tiene en sujetarse!...

- Джонни…
- Что, папа?..
- Известия от Вероники. Я обещал принести их тебе, как только они поступят, и, как всегда, держу свое слово.
- Письмо… телеграмма?.. Позволь мне взглянуть!
Встревоженные и озабоченные глаза Джонни открылись. Под его глазами – темные круги. Он весь дрожит и трепещет в радужном нетерпении. Опершись на подушки, он лежит на своей постели, уже избавившийся от лихорадки, и, по мнению врачей, выздоравливающий. Но на душе его отца, живущего, похоже, только ради него, по-прежнему царит беспокойно за сына.
- Известия не от нее, но наилучшие. Длинная телеграмма от владельца отеля “Сан Педро”…
- А-а-а!..
- Некий месье Бело, несомненно очень любезный господин. Он сообщил мне, что Вероника и Сан Тельмо задержались там только на один день и продолжили путешествие во вторник на прошлой неделе, что указывает на невообразимо стремительное путешествие…
- Путешествие – куда?
- Непосредственно в Порто Нуэво, это – ближайшее к руднику Сан Тельмо местечко. Связь Порто Нуэво с Куйабой осуществляется посредством плотов, пирог и других весельных лодок… Нет ничего удивительного, что письма задерживаются на несколько месяцев…
- А этот месье Бело видел их?.. Разговаривал с ними?..
- Ну, конечно, сынок, поскольку они провели день в его отеле. Похоже, он был рад тому, что я послал ему телеграмму, и безоговорочно последовал моим указаниям… Ну а теперь, мы должны подождать известий непосредственно от Вероники…
- Место, куда можно добраться только на пироге, или каноэ…
- Она выбрала свою судьбу, сын, и абсолютно права, разделяя участь мужчины, которого любит. Вспомни, что ты обещал мне приложить усилия, чтобы забыть ее, проявить волю и быть сильным… А сейчас, сынок, мне хотелось бы поговорить с тобой о Вирхинии.
- И ты туда же?.. Мама талдычит мне о ней каждый день, и она сама…
- Я знаю, что она не стесняетсяоткрыто признаваться тебе в своей любви… Я уже сказал твоей матери и признáюсь тебе – она весьма далека от идеала той женщины, которую я представлял для тебя…
- Твой и мой идеал – одинаковы, отец…
- Как бы я хотел, чтобы у тебя была такая же выдержка, как у меня, чтобы перенести разочарование, чтобы смириться с тем, что нельзя исправить…
- Возможно, когда-нибудь я и смирюсь.
- Но не таким непонятным образом, а доказывая это на деле своими поступками.
- Поступками?
- Позволь тебе объяснить. Одна из причин, по которой я не хотел, чтобы матерью моих внуков была Вирхиния, – это ее слабое здоровье. Она всегда была больна. Недавно я долго разговаривал о ней с доктором Ортега. Он считает, что с ее сердцем все в порядке и нет никаких повреждений.
- Нет?.. Я рад, папа… рад за маму и за нее.
- Порадуйся также и за себя самого, окажи мне любезность. Похоже, что ее нервы расшатаны и порождают редкий феномен – она чувствует симптомы несуществующей болезни.
- Что?
- Дело совершенно ясное: Вирхиния больна от любви к тебе… теперь ты понимаешь, что чахнешь, потому что одна женщина тебя не любит, а другая, в свою очередь, больна, потому что ее не любишь ты…
- Я люблю ее, как сестру, папа.
- Быть может, но она – не ты и она весьма далека от того, чтобы испытывать к тебе такие же чувства. Она любит тебя, как женщина, и не хочет жить без твоей любви…
- Хорошо, папа, я понял… Но пусть пройдет время…
- Не торопись ни в коем случае. Я даю тебе возможность успокоиться и подумать. А я тем временем пойду сообщу новости твоей матери. Я скоро вернусь с ней.
Джонни остался один в своей спальне, и лицо его приобретает выражение глубокого уныния. Он падает духом. Вероника потеряна, и для него уже ничего не имеет значения. Только глубокая жалость к родителям, чьи тревоги и волнения огорчают его, одно лишь нежное сочувствие к застенчивой, робкой девушке с большими светлыми глазами и золотистыми волосами, той, что больна из-за любви к нему, которую он отвергает.

***

- Уже лучше, правда?.. Гораздо лучше… Стоит только взглянуть на лицо…
- И в самом деле… Я выздоровела.
- Мой Хайме – великий врач, хоть я и не призываю расхваливать его.
Вероника удобно устроилась среди подушек, ее голова забинтована гораздо меньше, чем в прошедшие дни. Кажется, она поправилась за считанные минуты, благодаря своему исключительному жизнелюбию…
Огромные, глубокие и печальные глаза Вероники сверкают внутренним, всегда одухотворяющим ее огнем. Ее губы снова сочные и красные, словно превосходный, прелестный цветок, словно спелый, сладкий фрукт. Без всякого усилия она уселась в кровати, обратив внимание на шум, доносящийся с веранды.
- Кто там бродит снаружи?.. Чьи это шаги?
- Ну чьи они могут быть?.. Вашего Деметрио. Он ходит от окна до угла дома, по меньшей мере сто раз каждое утро до тех пор, пока мой Хайме не выйдет лечить его и не расскажет, как Вы. Тогда он уходит присматривать за строительством другого дома.
- Другого дома?..
- Он такой же просторный, как этот, знатно отделан и будет великолепным. Хотите, я позову Деметрио, и он сам все Вам объяснит.
- Нет!.. не зовите его.
- По-моему…
- Это никого не касается. Я не хочу его видеть, он меня не интересует!..
- Хорошо, как хотите…
- Он уже ушел?..
- Нет… он стоит в углу веранды, пьет кофе, принесенное ему Аешей. Я Вам так скажу, что если бы не эта девчушка, ваш муж умер бы от голода, поскольку нет способа усадить его за стол поесть, как следует…
- Я хочу ее видеть, эту самую Аешу. Почему она не заходит прибрать комнату, если она – наша служанка, как Вы говорите?
- Уроженцы племени Аеши довольно самобытны.
- Сделайте одолжение, выйдите на веранду позвать Аешу.
- Думаю, ничего не удастся, но попробую… Аеша!.. Аеша!.. Сеньора Сан Тельмо зовет тебя… Аеша!.. Я не тебе говорю?... Быстро же она сбежала…
- В чем дело?.. Что происходит?.. Тебе что-нибудь нужно?..
Деметрио торопливо вошел в комнату, устремив тревожный взгляд сначала на Веронику, затем, на миг – на сеньору Ботель, и снова – на то лицо, на которое он так пламенно и страстно жаждал смотреть. Глядя на это лицо, его зрачки расширяются, словно желая впитать, вобрать в себя этот вожделенный образ. Глаза Деметрио скучали по красоте Вероники, и теперь невольно сияют от удовольствия видеть ее.
- Что тебе нужно принести?.. Зачем ты звала Аешу?..
- Вероника просто хотела ее увидеть… Мы столько говорили об этой Аеше, она – очень своеобразная девушка.
- Она и в самом деле очень забавна… У этой девушки хорошая память. Не нужно забывать, что она была служанкой моего брата Риккардо…
Суровый, проницательный взгляд Деметрио вновь наблюдает за невозмутимым под маской холодного достоинства лицом Вероники.
- Иногда простолюдинам свойственны трогательные верность и преданность.
- Мой милый Сан Тельмо, оставьте Ваши фантазии об этой Аеше. Она – не более чем невоспитанная нахалка, не умеющая себя вести!.. Но, Боже ты мой, сейчас должен прийти мой Хайме лечить Веронику. Пойду подготовлю пинцет и бинты, возможно он прямо сейчас снимет ей швы.
- Адела…
- Я скоро вернусь… А пока воспользуюсь тем, что Вы в такой хорошей компании.
Адела ушла, оставив супругов наедине. Несколько мгновений они молча смотрят друг на друга. Наконец, Вероника произносит с горьким сарказмом:
- Нет необходимости, чтобы ты жертвовал собой, ты можешь возвращаться к своим прогулкам…
- Пренебрегая добрыми намерениями сеньоры Ботель?.. Подтверждая свою репутацию непочтительного и грубого мужа…
- Полагаю, ты хочешь иметь такую репутацию, она тебя удовлетворяет.
- Возможно, и ты довольна своей ролью жертвы…
- Я не играю никаких ролей!..
- Я уже знаю, что ты посылала за преподобным Джонсоном, у которого весьма кстати  появились дела в нескольких километрах вверх по течению, и он до сих пор не явился на твой зов.
- Теперь я вижу, что ты шпионишь за мной.
- Я никогда не опускался до этого, но поскольку ты все еще остаешься за пределами реального мира, в котором мы живем. Я тебе напомню, что в этих деревянных домах слышно все, что говорят.
- Особенно, если кто-то пристраивается под раскрытым окном, слушая все, что происходит внутри комнаты.
- Эту комнату, о которой ты говоришь, чета Ботель предоставила нам двоим. Но чтобы не волновать тебя, я повесил свой гамак на веранде. Думаю, ты не собираешься заставлять меня спать под деревьями.
- Меня мало интересует, где ты спишь, а что касается небезызвестной тебе комнаты, то очень скоро она будет только твоей.
- Что?..
- Сегодня мне снимут швы… С завтрашнего дня Адела освободится от обязанности ухаживать за мной, я останусь одна и пойду туда, куда захочу, и где мне понравится…
- Извини, что заставлю тебя спуститься с небес на землю. В Порто Нуэво, кроме личных домов, больше нет места для гостей, если только на верхнем этаже таверны. И ты можешь представить, какого сорта люди, и особенно женщины, селятся в подобного рода местах.
- Я и не думаю оставаться в Порто Нуэво.
- А я думаю. И твой долг – следовать за мной.
- Мой долг… Мой долг!.. Хватит меня смешить своими глупыми разговорами…
- Вероника!..
- Да, глупыми разговорами, похвальбой, пустословием, словно ты стал хозяином Вселенной, и трава должна просить у тебя разрешения расти, а звезды – вращаться. Вполне возможно, ты впал в безумие, считая себя полубогом. Скажи спасибо мешкам золота, преподнесенным тебе чужими усилиями!..
- Вероника!..
- В чем дело?.. Тебе пришлось не по вкусу – отведать горькую правду?..
- Подумай о тех вещах, что я мог бы сказать тебе, если бы не решил провести день спокойно!..
- Почему же ты не говоришь их мне?.. Начинай, я хочу выслушать тебя… В чем ты упрекнешь меня?.. Какой-нибудь политический крах твоей партии, какой-то подвиг моего отца, навредивший твоим интересам или интересам твоей семьи?..  Если нет ничего такого, я не понимаю, что ты должен получить от этой мести.
Деметрио усмехнулся столь жестоко, безжалостно и горько, что черты его лица исказились, придав ему дьявольское выражение.
Невольно Вероника содрогнулась от ужаса, но гордость ее сильнее страха, сильнее необычной жалости, вызванной отчаянием на лице Деметрио. Вероника пристально смотрит на мужа. Она молчит, пока с губ Деметрио бурным, стремительным потоком льются презрительные, полные горького сарказма, слова.
- Какая чудесная актриса!.. Как жаль, что сцены всего мира потеряли тебя… Но я не доставлю тебе такого удовольствия, чтобы ты смогла отрицать свой позор и бесчестье!..
- Деметрио!
- Прости меня… Я тоже планировал не оскорблять тебя, а оставаться невозмутимым, ожидая твоего раскаяния…
- Моего раскаяния?.. Мне не в чем раскаиваться.
- Продолжай!.. Продолжай упорствовать, стоять на своем, тем хуже для тебя!.. Но выслушай мои последние слова. Чтобы уехать из Матто Гроссо, чтобы вернуть себе свободу, расторгнув узы брака, разорвав проклятую цепь, связывающую нас, ты должна признать свою вину, должна унижаться передо мной, должна рыдать и умолять меня, потому что только из жалости, да… из жалости я буду способен простить тебя!..
- Инженер Сан Тельмо, пожалуйста!.. Подумайте о том, чтобы помириться… И, кроме того, сейчас здесь находится Реверендо Джонсон. Он говорит, что Вероника посылала разыскать его… Я… я…
- Скажите, чтобы он проходил.
Обеспокоенная Адела выходит, а Деметрио вновь оборачивается к Веронике…
- Вот он и здесь. Он обернулся всего за два дня. Но знай, что тебе не сильно-то поможет то, что этот несчастный может сделать для тебя. Нет иного пути выбраться отсюда, и я только что указал его тебе: раскаяние, унижение, искупление вины болью и слезами!.. Рано или поздно этот день наступит… Я сломлю твое высокомерие, растопчу твою дьявольскую гордость. А сейчас – встречай своего преподобного Джонсона! Да будет тебе от него толк!..
Он выскочил из комнаты. Вероника рывком приподнялась и спрыгнула с кровати.
- Вот и Реверендо, Вероника… успокойтесь, пожалуйста.
- Вы просили позвать меня, сеньора Сан Тельмо?..
- Да, Реверендо… Простите, что осмелилась побеспокоить Вас.
- Я всего лишь выполнил свой долг. Ии я здесь для того, чтобы быть Вам полезным, если Вы нуждаетесь во мне.
Вынуждая себя быть строгим, хладнокровным и сдержанным до угрюмости, Джонсон стоит подле кровати Вероники, едва смотря на нее.
- Я слушаю Вас, сеньора Сан Тельмо…
- Реверендо Джонсон… Мне не хотелось бы злоупотреблять Вашей добротой, и не хотелось бы вносить в Вашу душу еще больше сомнений, боли и тревог. Я отлично понимаю, что Вы будете страдать в такой обстановке, как эта, где нет бóльшего закона, чем сила, и нет иных способов общения, кроме грубости и жестокости. Я отлично сознаю и ценю, что здесь Вы должны бороться в одиночку против всех злых сил, но Вы – единственный, к кому я могу обратиться… Вы – единственный цивилизованный человек на сто, на тысячу километров вокруг. Не удивляйтесь тому, что я взяла на себя смелость попросить у Вас помощи и поддержки.
- Я понимаю, что Вы оказываете мне большую честь, доверив мне Ваши тяготы и беспокойство.
- Я не это хотела сказать, Реверендо. Возможно, я плохо выразилась или ошиблась в Вас… Если это так, я беру свои слова обратно и…
- Нет, Вероника… ради Бога… Я хотел сказать – сеньора Сан Тельмо. Будьте добры, простите меня.
- Я предпочитаю, чтобы меня называли Вероникой… Вероника де Кастело Бранко – это имя, которое дал мне мой отец, и я хочу зваться так всегда, вернув обратно данное взаймы имя.
Ее глаза наполнились слезами, она с трудом сдерживает в горле рыдания, и эта молчаливая боль, проникает в самые глубины пасторской души, заставляя его залепетать:
- Сеньора Сан Тельмо…
- Больше не зовите меня так…
- Но ведь именно так я и должен называть Вас. Это – Ваше имя, и таким оно будет много лет.
- Нет, Реверендо… Я решила – оно больше не будет моим. Поэтому не зовите меня так. Нужно, чтобы я уехала из Порто Нуэво, по крайней мере, хотя бы в Куйабу… Там есть телеграф, средства передвижения. Это, по меньшей мере, городишко… Это место, где я могла бы что-нибудь предпринять, а не быть мебелью. Там есть власти, законы, и хоть немного правосудия…
- Вы рассчитываете, что я помогу Вам бежать?..
- Нет, Реверендо… Это было бы недостойно ни Вас, ни меня.
- И тем не менее, возможно, это – единственный путь…
- Что Вы сказали?..
- Я говорю с точки зрения здравого смысла, мы же в сельве. Удрать было бы трудно, тяжело, поджидают тысячи опасностей, но это – единственное, что Вы могли бы предпринять…
- Вы говорите – единственное?.. Но так скрываются преступники, уголовники… Что Вы обо мне думаете, Реверендо Джонсон?..
- Абсолютно ничего, Вероника… Это имеет отношения не к тому, что я думаю, а к тому, чего можно добиться.
- Вы были Деметрио другом…
- Был… вы подобрали точное слово.
- Вы хотите сказать, что больше не являетесь его другом?..
- Я продолжаю считать его честным человеком, хотя и заблуждающимся, вспыльчивым, жестоким и беспощадным…
- Беспощадным в чем?.. Он рассказал о мести?.. Он сказал, чтó имел против меня?..
- Я узнал только то, что он намерен не позволить Вам уехать.
- Ах, нет, неужели это – правда?.. Но в таком случае, его прежние слова, сказанные за минуту до того, как Вы вошли, были не только вспышкой гнева. Как и все в нем, это была преднамеренная подлость!..
- Прошу Вас, успокойтесь.
- Я не могу успокоиться.
- Вы ставите под угрозу свое здоровье…
- Мое здоровье… жизнь… если честно, они немногого стоят!..
- Вероника, мне неважно, что произошло! Я – Ваш друг, и буду им всегда… Я буду рядом с Вами против всего и против всех, даже если придется противостоять гневу Деметрио де Сан Тельмо… пусть он преследует, убьет меня… Но нае надо мной нависла опасность, а над Вами, Вероника. Если он увидит, что я пытаюсь помочь Вам, он разъярится еще больше. Он сказал мне, что в этом случае утащит Вас в самую глубь сельвы, а я отлично знаю, на что способен отчаявшийся человек…
- Отчаявшийся?.. Вы сказали отчаявшийся?..
- Потому что он… вопреки всему он любит Вас. Он Вас любит.
- Что?.. Он меня любит?..
- Сейчас любовь находится в самой глубине его ненависти. Если бы это было не так, он не был бы таким жестоким и беспощадным…
- Его ненависть…
Дрожащие пальцы стиснули виски. Сильными ударами кровь бьет в едва затянувшуюся рану. Но горячее, страстное, непобедимое и неукротимое сердце Вероники поднимается, как загнанный в угол зверь, готовый к бою.
- Вы говорите, что он – отчаявшийся, а я думаю, он – сумасшедший, Реверендо Джонсон!..
-К несчастью, это не так, судя по его собственным словам… Его ярость, как ураган, ломающий деревья, как поток, вырывающий все с корнями. Только согнувшись, смирившись, не сопротивляясь ему, Вы выйдете живой из его рук.
- Что Вы пытаетесь мне сказать?..
- Кажется, я повторяю те же слова, что сказал Вам он. Ему необходимо видеть Вас униженной. Он не простит Вас, если Вы не вызовете в его душе жалость и сострадание. Ваши мольбы и слезы будут единственной дорогой к его согласию на Вашу свободу.
- Мои мольбы?.. Мои слезы?.. Но почему я должна плакать и умолять его?..
- Это принесет ему удовлетворение. Тем самым он найдет отговорку для своей собственной совести, будто бы выполнив клятву отомстить Вам.
- Он поклялся, что отомстит мне?..
- Да, Вероника… Он запретил мне говорить Вам об этом, но он уже поклялся отомстить еще до того, как познакомился с Вами, еще раньше, чем уехал в Рио.
- Ну что ж, он ее осуществит!.. Раз эта его возмутительная гордыня увлекла его за собой, превратив в судью над тем, кого он никогда не видел, пусть он выполнит клятву, пусть свершится месть!
- Вероника… Прошу, умоляю Вас, не принимайте все так.
- Такое поведение – единственно совместимое с моим собственным достоинством. А также с моей любовью… Да, Реверендо Джонсон, я полюбила Деметрио де Сан Тельмо так, как ни одна женщина никогда не любила ни одного мужчину. Он был моей первой любовью. Я полюбила его всем сердцем!
- Он – первый?..
- Возможно, я могла заблуждаться, что любила и раньше, но нет, этого не было, совершенно точно, не было. Мое сердце пробудилось для него, и весь мир оказался другим – ясным и понятным для меня, когда я полюбила Деметрио. Все рухнуло – амбиции, тщеславие, представление о жизни, эта так свойственная человеку жажда легкого счастья и удачи. Полюбив его, я согласилась на все: на отказ от наследства, на нужду и бедность, на труд. Я отдалилась от семьи, согласилась на борьбу за выживание в самой убогой и враждебной обстановке, а он… он…
Она вскинула свое гордое, напоминающее отчеканенное на монете, лицо. Непреклонная решимость сверкает в ее черных глазах и пылает на ее обжигающих губах…
- Передайте Деметрио, что я принимаю его вызов. Я остаюсь в Порто Нуэво и вместе с ним разделю его жизнь!.. Но я не стану рыдать и умолять его. Ему никогда не удастся увидеть меня сломленной и униженной. Это он однажды должен будет умолять меня о жалости и сострадании, чтобы вырваться из домашнего очага, из этого ада, в котором он так упорно стремится к подчинению!..

 

 

 

 

 

 

 

© Перевод Вера Голубкова

 

Capitulos de La mentira 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 / 11 / 12 / 13 / 14 / 15 / 16 / 17 / 18 / 19 / 20 / 21 / 22 / 23 / 24 / 25 / 26 / 27 / 28 / 29 / 30