Capitulos de La mentira 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 / 11 / 12 / 13 / 14 / 15 / 16 / 17 / 18 / 19 / 20 / 21 / 22 / 23 / 24 / 25 / 26 / 27 / 28 / 29 / 30

Capítulo decimonoveno — Глава девятнадцатая

LA MENTIRA

Caridad Bravo Adams

CAPÍTULO DECIMONOVENO

Ложь

Каридад Браво Адамс

Глава девятнадцатая

—¡Patrón Demetrio!... Patrón Demetrio....
—¿Eh, que?...
—La señora Botel dice que vayas a tomar café a su casa.
Demetrio ha sacudido la cabeza, clavando los ojos en el rostro moreno de la india, como si despertara de un letargo, como si por primera vez la estuviese mirando.
Es el amanecer y a su luz imprecisa destaca la figurilla gracil con los collares de plata y corales, con la ceñida tunica de colorines, con las largas trenzas negrísimas colgando sobre la espalda, con las torneadas piernas morenas y los perfectos brazos de tanagra...
—La señora Botel...
— ¿No sabes quien es?...
—Claro que lo sé. Pero te dije antes que me dejaras en paz.
—Es ella quien me mandó llamarte. Toda la noche has estado mirando arder tu casa, toda la noche sin descansar ni alimentarte... Vas a enfermar, patrón Demetrio...
—No. No hay peligro..., no voy a enfermarme.
El sitio donde se alzara el bungalow que fue de Ricardo Silveira, es solo una extensión cubierta de cenizas humeantes, de maderas ennegrecidas y pobres objectos domésticos chamuscados.
— ¿Por qué estás tan triste por un poco de maderas viejas, por un poco de ropa quemada?... La señora Botel y el padrecito dijeron que tú eras muy rico... y hay cuatro saquitos llenos de oro para ti, muy bien guardados en la casa del Reverendo.
— ¡Oro!... ¡Oro!... ¡Maldito oro!...
—¿Maldito?...
—Sí. Maldito; porque hay que comprarlo con sangre y con lágrimas. Por él se venden las conciencias y se cometen las peores infamias, y por él una mujer...
—¿Una mujer, que?...
—Nada. ¡Vete y déjame!... ¡Déjame en paz!
— ¿Debo decirle a la señora Botel que te deje en paz?...
— ¡No!... No tienes por que repetir mis palabras... Dile que estoy muy agradecido; pero que no quiero nada.
—Está bien, patrón Demetrio...
—Aguarda. ¿Tú vienes de la casa de los Botel, verdad?...
—Sí, patroncito...
— ¿Que hacen?...
—El doctor Botel ronca con la boca abierta en su hamaca de la galería...
—¿Como?...
—El nunca duerme en su cuarto. La señora descansó un rato y ahora acaba de levantarse y me mandó que te buscara.
— ¡Entonces han dejado sola a Verónica!...
—No, patrón... Tu mujer blanca duerme y el padrecito no se ha movido de su lado.
Demetrio ha apretado los labios sin responder. Pero como si adivinara cuanto cruza por su atormentada imaginación, la suave adolescente se acerca más...
— ¿Peleaste también con el padrecito, patrón Demetrio?... ¿Tienes celos de que él cuide de tu mujer blanca?...
— ¿Qué estás diciendo, imbécil?...
— No te enojes con la pobre Ayesha, solo quiere ayudarte. ¿Donde vas a ir si peleas con el padrecito y no te gusta la casa de Botel?... ¿A la taberna acaso?...
—Puede ser que me instale en la taberna. Será la única manera de resistir los días que me aguardan.
—La señora Botel quiere ayudarte, patrón; y Ayesha será tu esclava... ¿Quieres que te traiga algo de comer aquí mismo?... no me digas que no; voy a buscarlo...
—No, déjalo... ¡Ayesha!... ¡Ayesha!...
Ha dado unos paso tras la muchacha que huye sin escucharle; pero se para en seco. Tras el grupo de arbustos chamuscados, la figura alta, delgada y noble del reverendo Johnsson, surge dirigiéndose a el, con paso sereno y reposado...
—Buenos días, ingeniero San Telmo... Me alegro de encontrarle. Temí que hubiera usted dejado al pueblo y que me fuera preciso entrar a la taberna a buscarle...
—Ya veo que tiene usted un alto concepto de mi persona. Me coloca en el mismo plano despreciable que al doctor Botel.
—Bueno... Si juzgamos las conductas por comparación...
—¿Resulto más despreciable que él, verdad?...
—No he dicho tanto, ingeniero San Telmo...
—De nada sirve no decir las cosas con palabras, cuando se dejan traslucir con la claridad del cristal, cuando se insinuan con gestos y miradas...
—Está usted muy nervioso. Comprendo y lamento su estado de ánimo... Cualquier hombre en su lugar se sentiría peor que usted.
— ¡Sigue insinuando!...
—Me estoy refiriendo a su casa quemada, a la poca ropa y utensilios de que disponían, inutilizados definitivamente. La perdida en metálico es miserable y usted es un hombre inmensamente rico... Cada una de las taleguillas de oro que guardo para usted, representan un valor de más de cincuenta mil dolares, y son cuartro... Sin contar con que la mina sigue produciendo. Cuando examine usted los papeles...
—No me interesa nada de eso, Reverendo...
—Pensé que era lo único que lograría interesarle, ya que ni siquiera me ha preguntado usted como sigue su esposa...
— ¡No es a usted a quien tengo que preguntárselo!... Cuando quiera saberlo me dirigiré al médico, en cuyas manos la he dejado...
— ¡Oh, por supuesto!... Un facultativo de toda confianza...
— ¡Reverendo Johnsson!...
—Su esposa está mejor. No sé por que me imagino que le interesa saberlo más de lo que quiere demostrar... El... accidente; llamémosle así...
— ¡No hay otra manera de llamarlo!...
—Quiero pensar que no miente; sería demasiado canallesco, demasiado despreciable...
— ¡Basta!... ¡Si piensa que su condición de clerigo le va a librar de una respuesta adecuada a sus insolentes palabras, se equivoca totalmente, Johnsson!...
—Jamás pensé en ampararme en mi condición de clerigo para nada. Y en este instante, ingeniero San Telmo, puedo asegurarle que es la primera vez que quisiera estar libre de los votos que me atan...
— ¿Que haría usted sin ellos?...
—Responderle yo, de una manera adecuada.
—¿Por qué no lo hace?...
—Porque mis votos están intactos, y ni puedo ni debo, ni quiero dejar que el hombre hable, cuando la palabra del pastor hace tanta falta...
— ¿A mí?... Permítame usted que me ría... ¡Ni siquiera fui bautizado en su religión!...
—Ya lo sé. Es usted tradicionalmente católico. Frente a un sacerdote católico juró sus votos al casarse; conozco perfectamente el texto y el espíritu de las palabras con que se ligó usted a Verónica de Castelo Branco, y puedo asegurarle que su conducta no está de acuerdo con ellas...
—Puede ser. ¡Pero no estoy dispuesto a escuchar sermones, ni católicos ni protestantes!...
— ¿Y a escuchar al hombre a quien trató usted como amigo, cuando llegó aquí la primera vez solo y desesperado?... ¿A oír al amigo que recogió los últimos suspiros y las últimas palabras de su hermano?...
— ¡Oh, calle!...
—Demetrio... Rara vez me equivoco al juzgar a un hombre, y usted no es un canalla...
— ¿Que?...
—Perdóneme... Le hablé con demasiada sinceridad... Quise decir que el hombre que llegó hace cinco meses a Porto Nuevo, el que recogió en este bungalow los más tristes recuerdos, el que lloró al lado mío, frente a la tumba de su hermano, no es el hombre capaz de tratar de la manera que usted lo ha hecho a una criatura como Verónica de Castelo Branco... ¿Qué razón terrible, que circunstancias han podido cambiarle así, Demetrio?...
—¿Inconcebible, absurdo, verdad?... ¡Pero era, sin embargo, preciso que existiera el uno para que el otro pudiera nacer; del corazón desesperado del hermano surgió el hombre sin entrañas, sin más religión que el odio, sin más anhelo que la venganza!...
— ¡Demetrio!...
— ¡Es la verdad!... La terrible, la espantosa verdad... Conformese con ella como he tenido yo que conformarme; soy un hombre maldito, un corazón podrido de odio, por el que nada pueden hacer la religión ni la amistad... Perdóneme, reverendo Johnson y déjeme tranquilo. Es el único favor que he de agradecerle si me lo hace.
En vano ha tratado de detenerle. Demetrio corre ya colina abajo, y tras un momento de vacilación, el reverendo Williams Johnsson marcha también hacia el pueblo con paso apresurado.

*****

— ¿Está usted mejor, Verónica?...
—Mejor, sí... Muchas gracias.
Al abrir los ojos Verónica ha hallado muy cerca a la señora Botel; está inclinada sobre el sofá donde Verónica ha pasado la noche, sosteniendo en sus manos hacendosas una taza de caldo...
—Acabó de preguntar a mi Jaime y me ha dicho que ya podía usted empezar a alimentarse. Voy a darle yo misma este caldo con la cuchara, para que vaya recobrando las fuerzas.
—Oh..., gracias...
Verónica ha hecho un esfuerzo para sonreír... Hay tanta sencilla e ingenua bondad en el rostro de Adela Botel, que se siente menos sola, menos abandonada, cuando aquella mujer de rostro vulgar y manos toscas le sonríe con una especie de complicidad fraternal...
—Los hombres todos son una calamidad... Sobre todo cuando vienen a Matto Grosso... La selva los vuelve demonios, les enciende la sangre. ¡Que noche, Dios mio!... ¿Pero en fin, para qué hablar?... Del bungalow de ustedes no queda más que un montón de cenizas...
Adela Botel va a continuar pero unos firmes pasos suenan acercándose sobre las tablas.
— ¡Jaime!...
— ¿Cómo estamos, señora San Telmo?... ¿Mejor, verdad?... Ya tiene usted otra cara... ¿Tomó su alimento?...
—Sí, doctor... gracias.
Recien afeitado, con camisa limpia y libre de las nieblas del alcohol, Jaime Botel parece mucho menos repugnante, mucho menos agresivo y brutal; ha recobrado cierto aire de facultativo, se notan en el los pocos rasgos de hombre de carrera que conserva, tras diez años de selva, de alcohol y de barbarie...
—El pulso marcha bien, aunque un poco débil. Perdió bastante sangre y hay que reponerla... Ya le daré instrucciones a Adela de lo que debe usted comer y tomar mientras esté aquí hospitalizada...
— ¿Quiere decir que no puedo levantarme?...
—Ni hoy ni mañana. Hasta que le quiete los puntos tiene que estarse quieta, y después, ir con calma...
—Es que yo necesito...
—Necesita curarse. En su casa por lo pronto no hay nada que hacer, puesto que no hay tal casa.
—Pero es preciso que yo baje al pueblo, que hable con el Reverendo Johnsson, con las autoridades, con el indio de la piragua.
—Su marido sé encargar de todo eso. Son cosas que no es usted, sino el quien ha de arreglarles.
—No son sus asuntos, sino los míos los que tengo que resolver.
— Quieta!... Diga lo que quiera, pero sin moverse... ¿Quiere buscarse otra hemorragia?... ¡Vaya un genio!... Es usted una fierecilla... Buen trabajo para San Telmo será domarla...
— ¡Doctor Botel!...
—Portese bien y será mejor para todos. ¿Que entren esos holgazanes? ¿Sabe usted que por su causa he retrasado dos horas mi salida para la mina?... No piense que eso lo hago yo por nadie; pero me gustan las tigresas... Bueno... Hasta la tarde.
— ¡Es el colmo!...
—Calmese... calmese... No se disguste por nada, se lo ruego. Le hará daño. Mi Jaime es así... esa es su manera de hablar; pero le aseguro que tiene el mayor interés en curarla y que siente por usted la mayor simpatía.
— ¿Que esta usted diciendo?...
—Lo conozco demasiado. Cuando él no bebe no es tan malo y sabe ser amigo y cumplir su palabra. Vamos... aquí están ya los hombres que han de llevarla. Jamie me dió permiso para que le pusiera a usted la mejor cama... Dormirá, descansará... es lo que necesita: descansar. Claro que todo esto es bien pobre para una Castelo Branco...
— ¡Una Castelo Branco!...
—Cuando recién casada estuve en Río, estuve a ver el palacio; es la casa más linda de toda la colina, de marmol blanco con esos jardines tan maravillosos... ¿Vivía usted precisamente en ese lugar?
—Sí, Adela... precisamente.
—Es usted sobrina de don Teodoro, su sobrina predilecta... Justamente anoche, hojeando unas revistas viejas, al cambiar las cosas de los armarios para arreglar el cuarto, la vi a usted retratada... Hay dos paginas con retratos. Está usted a caballo, está usted vestida de baile y también con un traje de esos de jugar a la espada, al florete... de esgrimista, ¿verdad?...
La cinta del recuerdo ha girado en el kaleidoscopio de su mente, reviviendo escenas pasadas.
Por un instante Verónica olvida el bungalow de los Botel, la presencia humilde y cordial de Adela, los dos indios altos, recios, como estatuas de bronce que aguardan impasibles junto a ella para trasladarla, y cree ver los jardines, las fuentes, las soberbias paredes de marmol, el pabellón de la Sala de Armas, y aquel famoso asalto a esgrima en que había visto el odio asomarse a las grises pupilas de Demetrio...
Era cierto, la aborrecía, la odiaba; su amor y sus besos habían sido una farsa, la indigna farsa de que se había valido su odio, ese odio para ella inexplicable, para arrancarla del lado de los suyos, para envenenar el corazón de Johnny, para enajenarle el afecto de Teodoro de Castelo Branco, para hacer de ella lo que era, en el fondo de las selvas de Matto Grosso: la esposa maltratada, propiedad exclusiva y privada de un hombre brutal.
— ¿Que le pasa?... ¿Se siente peor?... ¿Le duele más?... Mi Jaime me dejó unas pastillas para que las tomara si el dolor aumentaba... Desde luego, son un poco narcoticas, tendrá mucho sueño después de tomarlas...
—Démelas, Adela... Por unas horas, más me vale olvidar... Castelo Branco... Johnny... ¡Pobre Johnny!... ¡Si tú supieras!...

*****

Si Verónica no solo recordara, si su mente en un salto prodigioso pudiera en realidad volar al palacio de los Castelo Branco, lo hallaría bien distinto. Ahora no hay música en sus salones, no se extiende la larga mesa cubierta de manjares bajo los dorados techos del comedor, no corre el champán servido por las manos habiles de criados de librea...
Están silenciosos los jardines, apagadas las luces del piso alto; y en el ala derrecha, toda la vida parece concentrarse en las tres piezas que forman el apartamento privado de Johnny; el saloncito donde algunos amigos aguardan; el despacho donde los mejores médicos de Río se reunen para celebrar una consulta, la alcolba donde tendido en el lecho, consumido, adelgazado, quemado por la fiebre que lleva muchos días, el hereder de la ilustre casa lucha a brazo partido con la muerte.
—Teodoro... ¿Salieron ya?...
—Todavía dura la consulta. Pero el doctor Ortega acaba de hablarme.
— ¿Dan esperanzas?...
—Sí. Hoy dan esperanzas... al fin... ¡Al fin!...
Don Teodoro se ha dejado caer en el asiento, mientras Sara le apoya en la cabeza abatida la temblorosa mano... Están en el extremo de la alcoba de Johnny, lo bastante cerca del lecho junto al que vela una enfermera, para no perder uno solo de los movimientos del hijo amado, lo bastante lejos para poder hablar libremente...
— ¿Qué te dijo Ortega?...
—Es un amigo, además un gran médico; para él no es un secreto el gran disgusto, la terrible pena que ha sufrido Johnny, y a ella atribuye la mayor parte de la enfermedad...
—Desde luego que tuvo un gran disgusto; pero si no se hubiera puesto a beber como un loco no hubiera sucedido nada de esto.
— Quien sabe... ¡quien sabe!... No es que yo quiera disculparlo; pero el golpe fue demasiado para él...
—Parece mentira que con un ángel como Virginia al lado...
—Él amaba a Verónica.
— ¿Y que?... Con un poco de voluntad se manda el amor a paseo.
— ¡Que fácil es decirlo, Sara!... Johnny hubiera sido muy feliz casado con Verónica...
—No lo creo. Buen provecho le haga al Ingeniero San Telmo.
— ¿Y no ha habido ninguna noticia de ella?...
—Hasta ahora nada... ¡Ingratona!...
—Salió de aquí tan tristemente... Ultimamente fui con ella duro e injusto.
—Yo no vi que hicieras nada de particular. Además, es absurdo que te preocupes de nada estando Johnny como está... ¿No tenemos bastante con él?...
—Un dolor no acalla a otro... ¡y están tan ligados en mi corazón Johnny y Verónica!...
—¡Ya lo sé, ya lo sé!... Pero lo que pasó, pasó... Lo que no tiene remedio es tonto empeñarse en que siga atormentándonos. Yo sé que Verónica era una hija para ti; pero hija o sobrina, se casó y se fue. Nos queda Virginia, ese ángel de Virginia... ¡Si Dios quisiera que el corazón de Johnny se inclinara a ella!...
—Deja al pobre corazón de Johnny reponerse... Mira, parece que despierta. ¿Quieres dejarme a solas con él?...
—Sí; me iré un rato con la pobre Virginia. Está tan triste y tan preocupada con la enfermedad de su primo que ni come ni duerme, que se empeore de su mal..
—Su enfermedad es bastante extraña; también le hablé de ella al doctor Ortega...
— ¿Y qué te dijo?... ¿Que está muy malita?...
—No. Al contrario... ya hablaremos después. Ve con ella si quieres. Johnny está despierto.
—Háblale, y piensa que enamorarse de otra mujer es lo mejor que podía sucederle...
Ha salido.
Don Teodoro se ha acercado a la cama donde los grandes ojos de Johnny se abren reconociéndole...
—Papá...
—Aquí estoy, hijo... ¿Te sientes mejor?...
—Creo que sí.
—¿Te duele la cabeza?...
—Ahora muy poco, casi nada...
—Creo que lo peor ha pasado ya, hijo de mi alma. Hace un momento he estado hablando con el doctor Ortega y acabo de tranquilizar a tu madre también...
—Sí... mamá... ¿Dónde está?... Quiero verla.
—La verás después... y a Virginia también. Todos han estado pendientes de ti.
—¿Y Verónica?... ¿Ha habido carta, telegrama?... Dónde está... cómo está?..
—Las noticias de Matto Grosso tardan en llegar...
—¿Cómo?...
—Todavía no hace ni tres semanas completas que se fueron. Deben estar en el camino aun...
—Telegrafía a Cuyaba. Pasa telegrama a todos los hoteles...
—Ya lo he hecho.
—¿Y qué?... ¿Qué?...
—Nada, hijo... Ahora hay que esperar la respuesta, y pensar por el momento en otra cosa...
—¿Otra cosa?...
—Otra cosa que no sea Verónica, hijo de mi alma.
—Ya no la quieres, ya no te importa nada de ella...
—Me importa más de lo que yo mismo quisiera. Pero son cosas que no tienen remedio. No pienso abandonarla, siempre me hallaré dispuesto a hacer por ella lo que sea, pero hay que tener paciencia, no sea que con nuestro afecto exagerado disgustemos al señor San Telmo...
—Hablas de el como si importara más que nadie.
—Importa para ella... Por favor, Johnny, no sigas aferrado a esa idea, haz un esfuerzo, piensa que tu eres lo único que tu madre y yo tenemos... Eres el último de los Castelo Branco, tu vida es preciosa... Ayúdanos a defenderla..
—¡Papá!..
—Olvida a Verónica... trata de amar a otra mujer, de soportarla al menos. Dicen que un amor es lo único que cura otro... Busquemos la forma de que esto sea. Vive, hijo... No te entregues a ese estado de ánimo peligroso, que no te llevara sino al más triste de los finales. Si algo como padre puedo pedirte, si alguna consideración te merece tu madre también... ¡Oh, Virginia!...
La puerta se ha abierto tan suavemente que ninguno de los dos la ha sentido y el fino cuerpo de Virginia se ha deslizado silenciosamente; ha oído las últimas palabras de Teodoro; toda ella está vibrante, tensa, recogida en si misma como la fiera dispuesta a saltar sobre su presa. Pero su expresión cambia, bajan los parpados como ocultando los ojos timidamente, y sonríen los labios con la más dulce de los tonos...
—Perdóname... Me dijeron que Johnny estaba mejor... y he corrido para acá sin darme cuenta. Llevo tantas noches sin dormir por él... Perdóname Johnny... ¡pero no puedo estar sin verte!...
—El doctor Ortega encargo que Johnny no se fatigara. Llamaré a la enfermera y lo dejaremos un rato con ella.
—Yo la llamaré si tu quieres, tío. Puedes ir con la tía Sara entretanto...
—Papá, prometeme avisarme cuando sepas algo de ella.
—Así lo haré.
Le ha dejado solo un instante; pero apenas desaparece, Virginia vuelve a acercarse muy despacio.
— ¿No te importa que me quede contigo un momento?... La enfermerea está ocupada.
—No es preciso que te molestes...
—No pongas esa cara de angustia, no te hablaré si no quieres; pero al menos déjame estar al lado tuyo... Es tan triste que no quiera saber de nosotros la persona a quien adoramos, el hombre por quien vivimos unicamente...
— ¡Virginia!...
—Ya sé que nada fastidia tanto como un amor que no se comparte. Yo no pretendo que me quieras, Johnny; pero al menos, déjame quererte...
—Virginia, por piedad...
— ¡Johnny!... Mi Johnny; nadie te quiere como yo, nadie vive para ti como yo estoy viviendo... Mi Johnny, mi amor; perdona este dolor, esta pena, estas lágrimas... Perdóname el quererte como te quiero y no saber conquistar tu corazón...
- Патрон Деметрио… Патрон Деметрио…
- Да, что?..
- Сеньора Ботель говорит, что ты выпьешь кофе у нее дома.
Деметрио тряхнул головой, уставившись в смуглое лицо индеанки так, словно впервые видит его, пробудившись от летаргического сна.
Светает. Неясный утренний свет выделяет тонкую, хрупкую фигурку с ожерельем из кораллов, оправленных в серебро, в облегающей пестрой тунике, с длинными черными косами, свисающими на спину, со стройными смуглыми ногами и совершенными, как у танагрянки*, руками…
- Сеньора Ботель…
- Ты не знаешь, кто это?..
- Ну конечно же знаю. Только я еще раньше сказал тебе, чтобы ты оставила меня в покое.
- Это она приказала мне позвать тебя. Ты всю ночь смотрел, как горит твой дом, всю ночь не отдыхал, не ел… Так ты заболеешь, хозяин Деметрио…
- Нет никакой опасности, я не заболею.
Место, где возвышался бывший дом Риккардо Сильвейра, теперь представляет собой лишь пространство, покрытое дымящимся пеплом, обугленной древесиной и сломанной домашней рухлядью.
- Почему ты грустишь из-за кучки старых бревен и сгоревшей одежды?.. Сеньора Ботель и падресито сказали, что ты очень богатый… у тебя есть четыре мешочка золота, надежно хранящиеся в доме Реверендо.
- Золото!.. Золото!.. Проклятое золото!..
- Проклятое?!.
- Да, проклятое. Потому что за него заплачено кровью и слезами. Ради него продается совесть, совершаются самые худшие позорные и бесчестные подлость и гнусность, из-за него одна женщина…
- Одна женщина – что?..
- Ничего. Уходи и оставь меня!.. Оставь меня в покое!
- Я так и должна передать сеньоре Ботель, чтобы она оставила тебя в покое?..
- Нет!.. Ты не должна повторять мои слова… Скажи ей, что я очень благодарен, но ничего не хочу.
- Хорошо, патрон Деметрио…
- Подожди. Ты пришла из дома Ботелей, правда?..
- Да, хозяин…
- Что они делают?..
- Доктор Ботель храпит с открытым ртом в своем гамаке на веранде…
- Как?!
- Он никогда не спит в своей комнате. Сеньора какое-то время поспала, а сейчас поднялась и приказала мне, чтобы я тебя нашла.
- Тогда они оставили Веронику одну!
- Нет, патрон… Твоя белая женщина спит, а рядом с ней находится падресито.
Деметрио, не отвечая, сжал губы. И как будто угадав все проходящие перед его мысленным взором и терзающие его видения, нежная и тихая девчушка подходит к нему еще ближе…
- Ты поругался также и с падресито, хозяин Деметрио?.. Ты ревнуешь потому, что он ухаживает за твоей белой женщиной?..
- Что ты несешь, дура?..
- Не сердись на бедняжку Аешу, она хочет только помочь тебе. Куда ты пойдешь, если ссоришься с падресито и тебе не нравится дом Ботелей?.. Разве только в таверну?..
- Быть может, я поселюсь и в таверне. Это будет единственный способ выдержать дни, которые меня ожидают.
- Хозяин, сеньора Ботель хочет помочь тебе, а Аеша будет твоей рабыней… Хочешь, я принесу тебе что-нибудь поесть прямо сюда?.. Не говори, что не хочешь, я пойду поищу…
- Нет, оставь… Аеша!.. Аеша!..
Деметрио сделал несколько шагов вслед за убежавшей, не слушая его, девушкой, но внезапно остановился. За кучкой кустарников возникает высокая, худощавая, благородная фигура Реверендо Джонсона, направляющаяся к нему спокойным, неторопливым шагом…
- Добрый день, инженер Сан Тельмо… Я рад встретиться с Вами. Я испугался, что Вы остались в деревне и мне пришлось бы посетить таверну, разыскивая Вас…
- Я вижу, у Вас высокое представление о моей персоне. Вы отводите мне столь же ничтожную роль, как и доктору Ботелю.
- Ну, хорошо… Мы судим, сравнивая поведение…
- Выходит, я ничтожнее его, не так ли?..
- Я так не сказал, инженер Сан Тельмо…
- Разговоры ни к чему, когда предельно ясно все дают понять выражение лица и взгляды…
- Вы очень взвинчены. Я понимаю Ваше состояние и сожалею… Любой человек на Вашем месте чувствовал бы себя хуже Вас.
- Вы продолжаете намеки!..
- Я говорю о Вашем сгоревшем доме, об одежде и вещах, окончательно пришедших в негодность. Потеря в деньгах крайне мала, а Вы – чрезвычайно богатый человек… Стоимость каждого из мешочков золота, которые я берегу для Вас, более пятидесяти тысяч долларов, а их – четыре… Не считая того, что продолжает вырабатываться на руднике. Когда Вы изучите бумаги…
- Реверендо, ничто из этого меня не интересует…
- Я думал, что это – единственное, чем мне удалось бы заинтересовать Вас, ведь Вы даже не спросили меня, как Ваша жена…
- Вы – не тот, у кого я должен о ней спрашивать!.. Когда я захочу это узнать, то обращусь к доктору, в чьих руках я оставил жену…
- Ну конечно!.. На доктора – вся надежда…
- Реверендо Джонсон!..
- Вашей жене лучше. Не знаю почему, но мне кажется, Вы интересуетесь этим гораздо больше, чем хотите показать… Этот… несчастный случай, назовем его так…
- Это нельзя назвать иначе!..
- Хочу думать, что Вы не лжете, это было бы слишком низко, слишком ничтожно…
- Довольно! Если Вы думаете, что Ваш духовный сан избавит Вас от должного ответа на Ваши вызывающие слова, то глубоко заблуждаетесь, Джонсон!..
- Я никогда не думал прикрываться своим духовным званием, незачем. И в данный момент, инженер Сан Тельмо, я могу заверить вас, что впервые мне хотелось бы освободиться от связывающего меня обета…
- И как бы Вы поступили, не будучи им связанным?..
- Я ответил бы Вам должным образом.
- Ну и почему же Вы этого не делаете?..
- Поскольку мой обет нерушим, я не могу, не должен и не хочу позволить, чтобы во мне говорил мужчина, когда так нужно слово пастора…
- Мне?.. Позвольте мне рассмеяться… Я даже не был окрещен по Вашей вере!..
- Я это знаю. Вы – традиционный католик. Вы давали супружескую клятву перед католическим священником. Мне отлично знаком и текст, и таинство слов, соединивших Вас с Вероникой де Кастело Бранко. И смею Вас заверить, что Ваше поведение не соответствует словам…
- Может быть. Но я не готов выслушивать проповеди ни католиков, ни протестантов!..
- А выслушать человека, к которому Вы обратились, как к другу, когда впервые приехали сюда одиноким, отчаявшимся и потерявшим надежду?.. Выслушать друга, который принял последний вздох и последние слова Вашего брата?..
- Ох, замолчите!..
- Деметрио… Я редко ошибаюсь, оценивая людей, и вы – не подлец и не мерзавец…
- Кто?..
- Простите меня… Я сказал это с излишней откровенностью… Я хотел сказать, что человек, пять месяцев назад приехавший в Порто Нуэво и пожинавший в этом доме самые печальные воспоминания, человек, который плакал рядом со мной на могиле брата не способен обращаться подобным образом, как поступили Вы, с таким созданием, как Вероника де Кастело Бранко. Деметрио, какая чудовищная причина, какие обстоятельства смогли Вас так изменить?..
- Невообразимо, нелепо, правда?..  Однако, для того, чтобы родился другой нужно, чтобы был первый. Из отчаявшегося сердца моего брата появился бездушный человек, без какой бы то ни было веры, за исключением ненависти и страстной жажды мести!
- Деметрио!..
- Это – правда!.. Ужасающая, страшная правда… Смиритесь с ней, как смирился я. Я – подлец, сволочной человек. Мое сердце переполнено ненавистью, с этим ничего не могут сделать ни религия, ни дружба… Простите меня, Реверендо Джонсон, и оставьте с миром. Это – единственная любезность, за которую я буду Вам признателен, если Вы мне ее окажете.
Напрасно Реверендо пытался удержать Деметрио. Он уже мчится вниз с холма, и мгновение поколебавшись, Реверендо Вильямс Джонсон тоже направляется к деревне торопливым шагом.
***

- Вероника, Вам лучше?..
- Да, лучше… Большое спасибо.
Открыв глаза, Вероника увидела рядом с собой сеньору Ботель, наклонившуюся над диваном, на котором Вероника провела ночь. В руках Адела деловито держит чашку бульона…
- Я только что спросила Хайме, и он сказал, что Вы уже можете поесть. Я покормлю Вас вот этим самым бульоном с ложечки, чтобы Вы восстановили силы.
- Спасибо…
Вероника через силу улыбнулась… Лицо Аделы Ботель такое простодушное, в нем столько наивной доброты, что Вероника чувствует себя менее одинокой и забытой, когда эта женщина с простым лицом и грубыми руками по-сестрински участливо улыбается ей…
- Все мужчины – одно горе… Особенно когда они приезжают в Матто Гроссо… Сельва превращает их в дьяволов, она распаляет их кровь. Господи, Боже мой, что за ночь!.. Да что говорить, в конце концов?.. От вашего дома не осталось ничего, кроме кучи золы и пепла…
Адела Ботель собиралась продолжить, но раздаются шаги. Кто-то приближается к ним, громко топая по доскам.
- Хайме!..
- Как Вы, сеньора Сан Тельмо?.. Вам лучше, не правда ли?.. Сейчас у Вас другое лицо… Вы позавтракали?
- Да, доктор… благодарю.
Только что побрившийся, в чистой рубашке, протезвевший Хайме Ботель кажется гораздо менее отвратительным, враждебным и грубым. Он пришел в себя, вернувшись в атмосферу врачебной практики, в нем заметны немногие сохранившиеся черты профессионала после десяти лет пьянства, варварства и дикости сельвы.
- Пульс бьется ровно, хотя немного слабоват. Вы потеряли много крови, и нужно ее восстановить… Сейчас я дам Аделе рекомендации по тому, что Вы должны есть и пить, пока будете лежать здесь…
- Вы хотите сказать, что я не могу вставать?..
- Ни сегодня, ни завтра. До тех пор, пока не срастутся швы, Вы должны соблюдать постельный режим, а потом – двигаться спокойно…
- Это – то, что мне необходимо…
- Вам необходимо лечиться. В Вашем доме Вам пока что нечего делать, поскольку дома, как такового, нет.
- Но мне нужно спуститься в деревню, чтобы поговорить с Реверендо Джонсоном, с властями, с индейцем, владельцем пироги.
- Ваш муж взял все это на себя. Есть вещи, которые может уладить только он, а не
Вы.
- Это не его дела, а мои – дела, которые должна решить я.
- Успокойтесь!.. Скажите, что Вы хотите, только не двигайтесь… Хотите, чтобы снова открылось кровотечение?.. Сдержите свой нрав!.. Вы – как дикий зверек. Да уж, славная работенка будет для Сан Тельмо –укротить Вас…
- Доктор Ботель!..
- Ну же, ведите себя хорошо, так будет лучше для всех. Пусть эти бездельники войдут… Вы знаете, что по Вашей милости я на два часа задержался с уходом на рудник?.. Не думайте, что я так поступаю ради кого-либо, но мне нравятся тигрицы… Ну ладно… До вечера.
- Ну, это уж слишком!..
- Ну, успокойтесь… успокойтесь… Не из-за чего расстраиваться, не за чем сердиться, прошу Вас. Такой уж он, мой Хайме… У него такая манера разговаривать, но, уверяю Вас, что он придает большое значение Вашему лечению и испытывает к Вам глубочайшую симпатию.
- Да что Вы говорите?..
- Я слишком хорошо его знаю. Когда он не пьет, он не такой уж плохой, он умеет дружить и сдерживать свои слова. Ну, давайте… здесь уже находятся люди, которые должны перенести Вас. Хайме разрешил мне, чтобы я уложила Вас на самую лучшую кровать… Отсыпайтесь, отдыхайте… Отдых – вот, что Вам необходимо. Понятно, что все это достаточно бедное для Кастело Бранко…
- Кастело Бранко!..
- Когда недавно выйдя замуж, я была в Рио, я видела особняк. Это – самый прекрасный из всех домов на холме, из белого мрамора, с чудеснейшим парком… Вы жили именно там?
- Да, Адела… именно там.
- Вы – племянница дона Теодоро, его любимая племянница… Как раз вчера вечером, когда я закончила перекладывать вещи шкафах и приводить комнату в порядок, я перелистывала старые журналы и увидела Вашу фотографию… Там – фотографии на двух страницах. Вы верхом на лошади, вы в бальном платье, а также в фехтовальном костюме с рапирой, верно?..
Череда воспоминаний завертелась в калейдоскопе мыслей, оживляя картины прошлого. На мгновение Вероника забывает о доме Ботелей, о присутствии радушной простушки Аделы, о двух рослых, крепких индейцах, с невозмутимостью бронзовых статуй ожидающих рядом, чтобы перенести ее. Перед ее мысленным взором – парк, фонтаны, помпезные мраморные стены, флигель оружейного зала и тот самый фехтовальный поединок, на котором она заметила ненависть, появившуюся в серых глазах Деметрио… Это было несомненно – он питал к ней отвращение, ненавидел ее. Его любовь и поцелуи были игрой, фарсом, подходящим для его ненависти, этой необъяснимой ненависти к ней. Этот фарс пригодился, чтобы вырвать ее из родного гнезда, отравить душу Джонни, чтобы лишить ее расположения и привязанности Теодоро де Кастело Бранко. Этот фарс помог ему в глуши чащоб Матто Гроссо сделать из нее ту, кем она стала: обиженная дурным обращением жена, исключительная личная собственность жестокого грубияна.
- Что с Вами?.. Вам хуже?.. Вам еще больнее?.. Мой Хайме оставил мне несколько таблеток, чтобы Вы приняли их, если боль усилится… Конечно, это легкое снотворное, Вы долго проспите после того, как выпьете их.
- Дайте их мне, Адела… Мне стоит забыться еще на несколько часов… Кастело Бранко… Джонни… Бедный Джонни!.. Если бы ты только знал!..

***
Если бы Вероника не только вспоминала, если бы ее мысли одним необычайным скачком могли бы на самом деле перенести ее в особняк Кастело Бранко, она заметила бы огромную разницу. Теперь в этих залах не играет музыка, под позолоченной крышей столовой не накрывается большой стол к обеду, не течет шампанское, открытое проворными и умелыми руками слуг, одетых в ливреи... Молчаливый парк, приглушающий свет, льющийся с высоты. А в правом крыле особняка вся жизнь, кажется, сконцентрировалась в трех комнатах, образующих личные апартаменты Джонни: салончик, где ожидают несколько друзей; кабинет, где собираются на консилиум самые лучшие медики Рио, и спальня, где лежит в кровати изможденный, исхудавший, сгорающий от продолжающейся уже много дней лихорадки, Джонни. Наследник знатного дома один на один борется со смертью.
- Теодоро… Они уже ушли?..
- Консилиум все еще продолжается. Но доктор Ортега только что поговорил со мной.
- Они дают надежду?
- Да, наконец-то обнадеживают… Наконец-то!..
Дон Теодоро опустился на стул, и Сара кладет на его поникшую голову свою дрожащую руку… Они находятся в самом дальнем конце спальни Джонни, достаточно близко от кровати, чтобы не упустить ни единого движения любимого сына, но довольно далеко, чтобы иметь возможность свободно разговаривать… Рядом с кроватью дежурит сиделка.
- Что сказал тебе Ортега?..
Кроме того, что он – величайший медик, он еще и друг. Для него не является секретом это большое горе, эта ужасная боль, от которой мучился Джонни, и именно ей он приписывает бóльшую часть болезни…
- Конечно, Джонни сильно страдал, но если бы он не начал пить, как сумасшедший, ничего бы этого не случилось.
- Кто знает… кто знает!.. Не то, чтобы я хотел оправдать его, но этот удар был для него слишком сильным.
- Кажется неправдой, что рядом с таким ангелом, как Вирхиния…
- Он любил Веронику.
- Ну и что?.. Немного желания – и можно приказать себе послать эту любовь куда подальше.
- Как легко это сказать, Сара!.. Джонни был бы очень счастлив, женившись на Веронике…
- Я так не думаю. Славную услугу оказала она инженеру сан Тельмо.
- От нее не было никаких известий?..
- До сих пор – ничего… Неблагодарная!..
- Она уехала отсюда такой грустной… В последнее время, я был груб и несправедлив с ней.
- Я не заметила, чтобы ты делал что-то особенное. Кроме того, глупо, что ты волнуешься по пустякам, когда Джонни находится в таком состоянии... Как будто этого нам не достаточно?..
- Одна боль не успокаивает другую… настолько связаны в моем сердце и душе Джонни и Вероника!..
- Уж я-то это знаю, знаю!.. Но то, что произошло, что случилось… Не стоит продолжать терзаться тем, что не имеет решения. Я понимаю, что Вероника была для тебя дочерью, но дочь или племянница, она вышла замуж и уехала. С нами осталась Вирхиния, этот ангел – Вирхиния… Если бы только Богу было угодно, чтобы сердце Джонни склонилось к ней!..
- Позволь бедному сердцу Джонни успокоиться… Взгляни, кажется, он приходит в себя. Ты не хочешь оставить меня с ним наедине?..
- Да, я пойду ненадолго к Вирхинии. Она так опечалена и так озабочена этой болезнью брата, что ни ест, ни спит. Как бы ей не стало хуже от своей болезни…
- Ее болезнь весьма необычная, о ней я тоже поговорил с доктором Ортега…
- И что он тебе сказал?.. Что она очень больна?..
- Нет, наоборот… Мы поговорим после. Ступай к ней, если хочешь. Джонни очнулся.
- Поговори с ним и подумай, что влюбиться в другую женщину – это самое лучшее, что могло бы с ним произойти…
Сара ушла.
Дон Теодоро подошел к кровати. Огромные глаза Джонни приоткрываются, рассматривая отца.
- Папа…
- Я здесь, сынок… Ты лучше себя чувствуешь?
- Думаю, да.
- У тебя болит голова?..
- Сейчас совсем чуть-чуть, почти не болит…
- Думаю, все самое худшее – уже позади, сынок, родной мой. Не так давно я разговаривал с доктором Ортега, и он наконец-то успокоил также и твою мать…
- Да… мама… Где она?.. Я хочу ее видеть.
- Попозже увидишь… а также и Вирхиню. Все зависели от тебя.
- А Вероника?.. Было от нее письмо, телеграмма?.. Где она?.. Как она?..
- Известия из Матто Гроссо задерживаются…
- Но как же так?..
- Не прошло еще и полных трех недель, как они уехали. Они, должно быть, все еще в дороге…
- Пошли телеграмму в Куйабу. Отправь телеграммы во все отели…
- Я уже послал.
- И что же?.. Что?..
- Ничего, сынок… Теперь нужно ждать ответ и подумать сейчас о чем-то другом…
- О чем-то другом?..
- О других вещах, не о Веронике, сынок.
- Ты уже не любишь ее, она уже не имеет для тебя никакого значения…
- Она имеет для меня еще большее значение, чем я сам бы этого хотел. Но есть вещи, которые невозможно изменить. Я и не думаю отказываться от нее, я всегда буду готов сделать для нее что бы то ни было, но нужно иметь терпение. Нам не подобает злиться на сеньора Сан Тельмо из-за наших чрезмерных переживаний…
- Ты говоришь о нем так, будто он стал для тебя важнее кого бы то ни было.
- Он важен для нее… Пожалуйста, Джонни, не продолжай цепляться за эту идею, подумай, что ты у нас с матерью – единственный… Ты – последний из рода де Кастело Бранко, твоя жизнь очень ценна, помоги нам защитить ее…
- Папа!..
- Забудь Веронику… постарайся полюбить другую женщину, по крайней мере поддержи ее. Говорят, что любовь – единственное, что лечится другой любовью. Клин клином вышибают. Давай поищем способ, как это сделать. Живи, сын… Не поддавайся подобному опасному состоянию существования, которое приведет тебя к самому жалкому финалу. Могу ли я как отец попросить тебя о чем-то, чтобы ты принял какое-то решение, твоя мать тоже просит тебя… Ох, Вирхиния!..
Дверь отворилась так тихо, что никто из них двоих этого не услышал, и тоненькая, стройная фигурка Вирхинии бесшумно проскользнула в комнату. Она услышала последние слова Теодоро. Вирхиния взволнована, напряжена и собрана в себе, словно готовясь наброситься на свою добычу. Но выражение ее лица изменилось – веки застенчиво и робко опущены, словно пряча глаза, а губы улыбаются сладчайшей из улыбок…
- Простите… Мне сказали, что Джонни лучше… и я прибежала сюда, не отдавая себе отчета. Я провела столько бессонных ночей из-за него… Прости, Джонни… но я не могу жить, не видя тебя!..
- Доктор Ортега посоветовал, чтобы Джонни не беспокоился и не переутомлялся. Я позову сиделку и на какое-то время мы оставим его с ней.
- Если хочешь, я ее позову, дядя. А тем временем ты можешь пойти к тете Саре…
- Папа, пообещай сообщить мне, когда узнаешь что-нибудь о ней.
- Я так и сделаю.
Дон Теодоро оставил Джонни одного на секунду. Едва он скрылся, как Вирхиния снова очень тихо подошла к нему.
- Тебе не помешает, если я останусь с тобой на минутку?.. Сиделка занята.
- Тебе не нужно беспокоиться…
- Не делай такое недовольное лицо, если ты не хочешь, я не буду говорить. Но по крайней мере, разреши мне побыть рядом с тобой… Это так печально, если нас не хочет знать человек, которого мы обожаем, человек, только ради которого мы живем…
- Вирхиния!..
- Я понимаю, что ничто так не выматывает, как неразделенная любовь. Джонни, я не претендую на то, чтобы ты меня любил, но, по крайней мере, позволь мне любить тебя.
- Ради Бога, Вирхиния…
- Джонни!.. Джонни мой, никто не любит тебя так, как я, никто не живет ради тебя, как живу я… Джонни, любимый мой, прости эту боль, это мучение, эти слезы… Прости мне эту любовь к тебе. Я так люблю тебя и не знаю, как завоевать твое сердце…

* танагрянка, танагра (заимств. из греческого языка) – синоним женской красоты, хрупкости, пластичности

 

 

 

 

 

 

 

© Перевод Вера Голубкова

 

Capitulos de La mentira 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 / 11 / 12 / 13 / 14 / 15 / 16 / 17 / 18 / 19 / 20 / 21 / 22 / 23 / 24 / 25 / 26 / 27 / 28 / 29 / 30