Capitulos de Manolito Gafotas 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 /

Elvira Lindo - Manolito Gafotas - 4

manolito-gafotasМанолито-очкарик. Глава 4

 

El capitán Merluza

Hace unos días no fui al colegio porque mi padre y yo tuvimos hora con el oculista por culpa de ese niño fuera de la ley que es el capitán Merluza. Fueron unos días terroríficos en los que se mascó la violencia en mi vida.

Me gustaría que Rambo se viera en las terribles situaciones en las que yo me he visto. Se le iba a poner el rabo entre las piernas al tío ese. Te lo voy a contar desde el principio de los tiempos: di que el otro día estoy tan tranquilo en el parque del Árbol del Ahorcado, que lo llamamos así porque sólo tiene un árbol que tiene muy buena pinta para ahorcarse, un árbol del lejano Oeste, y estaba con el Orejones López jugando a la trompa carnicera, cuando va y llega sin previo aviso el chulito de Yihad, me pone un pie en la trompa en la trompa carnicera, no en la mía y me dice:
—Ahora vamos a jugar a que yo era el capitán América después de esta orden tajante señaló al Orejones y dijo también: Éste era la chica y Manolito, el traidor asqueroso, y yo me peleaba con él a vida o muerte, me quedaba con la chica y Manolito se quedaba tirado en el suelo con la cabeza abierta. Así es Yihad, a él le gusta que las bases del juego queden claras desde el principio. La verdad es que viendo que me las iba a llevar de todos los colores, dije:
—Pues casi prefiero ser yo la chica El sucio cobarde del Orejones estaba encantado con el papel que le había encasquetado Yihad:
—No, de chica hago yo, porque hacer de chica en este juego me sale chachipé, como para ganarme el Oscar de Hollywood a la mejor actriz secundaria.
Le miré con los ojos bastante inundados de odio y se me ocurrió preguntar: —¿Y por qué no dejamos el juego para mañana? Es que tengo que prepararme psicológicamente.
Ni por esas, el chulito de Yihad contestó:
—Ahora.
El Orejones se puso a gritar en su papel de princesa atacada, como si le hubieran dado cuerda, y yo salí corriendo como si fuera a ganar los cien metros lisos.
Yo soy de esa clase de tíos a los que les gusta pelearse en plan retirada. Pero en esta vida las personas se dividen en dos grandes grupos: los que ganan las carreras y los que las pierden. Yo soy de los segundos. El chulito de Yihad me cogió por la capucha de la trenca y me dijo:
—Defiéndete, Gafotas. Tienes la oportunidad de pelearte con el tío más bestia de la clase, que soy yo.
Bueno, visto así era una suerte: está claro que no es lo mismo presumir de que te ha puesto el ojo morado Rambo a tener que confesar que ha sido Piolín el que te ha hecho besar la tierra.
Yo con las manos no podía defenderme porque todo mi cuerpo estaba paralizado por la emoción intensa de ese momento crucial de mi vida, así que tuve que defenderme con la boca, que es lo único que me responde cuando estoy a punto de morir degollado. Cuando digo que me defendí con la boca no quiero decir a mordiscos, no seas bestia, quiere decir ha blando:
—Es que yo era el rey y al rey nadie le puede pegar porque está prohibido por la Constitución, así que si me pegas tus huesos irán a parar a la cárcel y todo el pueblo español estará en contra de ti. Tienes que reconocer que si se hiciera en el planeta un concurso mundial de frases la mía quedaría por lo menos finalista. Pero a Yihad no le impresionan las grandes frases; él es el clásico tipo duro, duro de roer:
—Una mierda vas a ser tú el rey; los reyes no pueden llevar gafas, y cuando nacen con gafas los mandan al extranjero y ponen a otro.
Eso sí que no me lo esperaba. Mi padre me había contado que él se había librado de la mili por las gafas, pero no sabía que por las gafas no pudieras llegar a rey, una profesión, por cierto, en la que yo nunca había pensado, pero que en aquellos momentos me parecía la única profesión que merecía la pena en este mundo, si es que me servía para quitarme de encima a un tipo peligroso como Yihad.
Un día vi en la televisión a un tío que contaba que una vez iba en un avión tan tranquilo cuando de repente va el piloto y anuncia por los altavoces que los motores están fallando y que tienen que hacer el clásico aterrizaje forzoso. El tío, que era un americano pero no era un actor, contaba que mientras el avión se iba cayendo en picado, él pensó: «Estos son los últimos momentos de mi vida», y entonces todo lo que había hecho desde que nació le empezó a pasar por su mente como una película. Bueno, pues a mí me pasó igual, pero al contrario; en los instantes en los que el bestia de Yihad me sujetaba por la trenca y yo estaba a punto de caer con la cabeza abierta en el suelo, mi vida me pasó como una película, pero en vez de hacia atrás hacia delante. Vi mi futuro, veía días completos dentro de mi cerebro, pero pasaban a una velocidad tan grande que casi no me acuerdo de nada. Sólo de dos cosas: que yo llegaba a rey y que mi familia y yo salíamos por las noches en la televisión después del telediario, igual que salen ahora los reyes de España. En mi foto estaba yo en el centro, con la capa típica de los reyes y la corona un poco de lado, que es como me gusta a mí llevar las coronas; a mi lado estaba mi abuelo con el traje de los domingos, y de pie, mis padres con el Imbécil en brazos de mi madre.
Estábamos todos muy sonrientes y sonaba el himno de España: «¡Chunda, chunda, Tachunda chunda, chunda, Tatachúndachún, Tachunda chunda chún...!» Pero Yihad me agarró más fuerte del cuello y mi mente tuvo que regresar a la realidad.
Así que Yihad decía que los reyes no podían llevar gafas. Menos mal que tengo reflejos y le reté:
—Eso es mentira, mira el rey Balduino. Eso es lo que se llama un golpe bajo. Yo me acordaba del rey Balduino porque mi vecina la Luisa dice que lloró intensamente cuando murió Balduino, el rey de Bélgica.
Ella veraneaba en Motril como su majestad y dice que era muy buena persona, porque se había casado con una española que tenía nombre de actriz, Fabiola, pero que la pobre era de esas españolas que no salen muy guapas.
Dice la Luisa que en Motril vivían puerta con puerta. Mi madre siempre cuchichea detrás de ella: «Sí, puerta con puerta. Pues anda que no tiene ésta imaginación.»
Yihad empezaba a estar de rey Balduino y de sus gafas hasta las narices. Me dijo: —¿Sigues queriendo ser rey, Gafotas?
Me llamaba Gafotas a cada momento. Yo tuve una equivocación histórica y le contesté que sí.
No te creas que me avisó, me dio un puñetazo en todo el cristal derecho de las gafas y se dio media vuelta para irse diciendo:
—Misión cumplida.
Se ve que hay niños que tienen como misión pegarme a mí un puñetazo en el parque del Ahorcado. En ese momento doloroso de mi vida vi cómo mi abuelo se acercaba, así que pensé que mi retaguardia estaba protegida y le grité al chulito de Yihad: —¡Nunca serás el capitán América! ¡Lo único que puedes ser en tu vida es el capitán Merluza! ¡Todo el mundo te conocerá como el capitán Merluza!
Es que a su padre todos los del bar el Tropezón le llaman Merluza, y no precisamente porque sea pescadero.
Esto le debió doler tanto como a mí el puñetazo, porque se volvió y delante de mi abuelo me quitó las gafas y me las tiró con tanta puntería que se quedaron colgando del Árbol del Ahorcado.
Mi abuelo no pudo salir corriendo detrás de él porque como está de la próstata pues es como el que tiene un tío en Alcalá, que ni tiene tío ni tiene na.
Las gafas estaban tan altas que tuvimos que bajarlas a base de tirar piedras.
Así que nos volvimos a casa. Mi madre primero me abrazó cuando vio cómo me había puesto el ojo y luego me dio una colleja cuando vio cómo me habían puesto las gafas. Mi abuelo gritaba:
—No le des tú también que ya ha recibido bastante por hoy.
Total, que por la noche ya estaban todos consolándome y contándome las películas, porque sin las gafas no veo ni un pijo.
De repente, sin previo aviso, mi padre se remanga la camisa y suelta:
—Manolito, te voy a enseñar el típico golpe García para que ni el hijo del Merluza ni ningún otro hijo de su padre vuelva a hacerte morder el polvo.
No es porque sea mi padre, pero el típico golpe García es alucinante. Primero me dio una clase teórica:
—Tienes que hacerle creer a tu enemigo que le vas a dar con la izquierda, y cuando se va a defender el flanco izquierdo, tú le pegas un tremendo derechazo.
Era el mejor golpe que había visto en mi vida. Sólo hicieron falta tres clases teóricas más, porque a la cuarta me dijo:
—Ahora, Manolito, demuestra de lo que es capaz un hijo de Manolo García.
Era mi primer puñetazo profesional.
Le rompí las gafas. No sé cómo hice para romperle los dos cristales a la vez. Misterios sin resolver. No se me ocurrió otra cosa que preguntar: —¿Cómo lo he hecho?
Mi padre contestó muy bajito, muy bajito:
—Vete a la cama, Manolito, antes de que me entren ganas de devolvértelo., Me fui corriendo a la cama, me tapé toda mi supercabeza con las sábanas y pensé: «Ojalá cuando me despierte hayan pasado por lo menos dos meses después de este día maldito». Pero las orejas me se guían funcionando y podía oír a mi madre decirle a mi padre por el pasillo:¡Os habéis propuesto hacer millonario al de la óptica!
Esa noche le dije a mi abuelo que me quedaría durmiendo con él toda la santa noche. Es que me da miedo dormir sin gafas. Cuando me da por tener un día de mala suerte soy capaz hasta de tropezarme en sueños, ya me ha pasado más de una vez. Cuando estaba en la cama me empezó a picar todo el cuerpo. Siempre me pasa eso cuando estoy nervioso, y me tengo que rascar y rascar, igual que un perro sarnoso y abandonado en mitad de una autopista,
—Como sigas rascándote así te vas a hacer sangre.
—Es que no puedo dormirme; por culpa de Yihad voy a dormir sin gafas, por culpa de Yihad le he roto las gafas a papá y encima cuando vuelva al colegio tendré que volver a ver a Yihad y volveré a estar atrapado entre sus garras. Me romperá las próximas gafas, y las próximas, y las próximas, porque la ha tomado conmigo, abuelo.
—Cuando vuelvas mañana del oculista arreglaremos cuentas con Yihad.
—Si tú le pegas por defenderme me llamarán mariquita.
—No le voy a pegar, actuaré de mediador.
«De mediador.» ¿Qué era eso?
—Es algo, Manolito, que debiera haber en todas las grandes guerras, un mediador que consiga con palabras lo que no consiguen los puños y las bombas.
Me hubiera gustado advertirle a mi abuelo de que a Yihad las palabras le entraban por una oreja y le salían por la otra. A Yihad le importaban un pimiento las palabras de la maestra, las palabras de su madre, que siempre le estaba riñendo, las palabras de los tebeos (él sólo ve los dibujos) y las palabras de otros niños como yo. Él sólo quiere jugar a machacarte; unas veces en versión «capitán América» y otras en versión «Batman», pero el resultado es siempre el mismo: machacarte, bueno, mejor dicho, machacarme.
Al día siguiente mi padre y yo fuimos al oculista.
Como ninguno de los dos veíamos muy bien, cogimos un taxi. Era muy raro salir con mi padre un día de colegio por la mañana; casi siempre es mi madre la que me acompaña a todo. Lo pasamos bestial. Ir al oculista mola un pegote; me encanta que el tío te pregunte qué ves ahí y tú vas y le dices «la P y ahora la J y ahora la K». Es el único momento de tu vida en que te preguntan algo y no te la cargas por dar una respuesta que no es la correcta.
Después del oculista fuimos a desayunar a una cafetería. Yo le dije a mi padre que quería sentarme en un taburete de los de la barra, de esos que dan vueltas.
Molaba tres kilos. Mi padre me dejó pedir un batido, una palmera de chocolate y un donuts. No había ningún otro niño en la cafetería, todos debían estar aguantando a todas las sitas Asunción que hay en este mundo mundial. Me miré en el espejo de la cafetería para verme el peinado que me había hecho esa mañana: era con la raya al lado y un caracolillo como el de Superman, y pensé: «A lo mejor creen que no soy un niño, a lo mejor piensan que en vez de ocho años tengo dieciocho. A lo mejor creen que mi padre y yo somos dos amigos o dos primos hermanos. Claro que cuando ponga los pies en el suelo se darán cuenta de mi verdadera estatura. Entonces, a lo mejor creen que soy un enano que trabaja en un circo...»
El camarero se acercó a mi padre y le dijo:
—Parece que el niño tiene hambre luego me dijo a mí: Como sigas comiendo así te vas a hacer más alto que tu papá.
Hay camareros que lo saben todo. Este sabía que yo era un niño y que mi padre era mi padre. Debe de ser que mi cara es como un libro abierto, eso es lo que dice siempre mi madre. Está claro que no puedo engañar a nadie.
Mi padre me dejó comer otro bollo y luego me dio unas cuantas vueltas en el taburete y me prometió que un día me llevaría a hacer un viaje largo en el camión. Como verás no me guardaba ningún rencor por haberle roto las gafas. Entonces pensé que yo tampoco tenía que guardarle rencor a Yihad, pero sí que se lo guardaba, y mucho. Todo el rencor del mundo mundial lo tenía yo en esos momentos. En eso había salido a mi madre: ella también es muy rencorosa cuando se pone.
Todo era muy raro ese día; mi padre comía en casa como si fuera domingo. La única que seguía igual era mi madre, que hizo lentejas como casi siempre. Mi abuelo siempre nos pregunta: —¿Por dónde nos salen las lentejas? —¡Por las orejas! gritamos con todas nuestras fuerzas el Imbécil y yo.
El abuelo me llevó al colegio, como todas las, tardes, y mis padres se quedaron echando la siesta. Qué morro. Se acercaba el momento en el que mi abuelo iba a actuar como mediador en nuestra Gran Guerra. En la puerta de la escuela estaba Yihad con su abuelo. El mío me cogió de la mano y fuimos hacia ellos. Yo estaba preparado para que me dieran otro puñetazo. Bueno, por lo menos ahora no me podían romper las gafas; de momento estaban arreglándose en el oculista.
—Don Faustino —le dijo mi abuelo al abuelo de Yihad—, mire cómo le han dejado el ojo a mi nieto de un puñetazo. —¡Qué bestia! dijo el abuelo de Yihad para arreglarlo. Yihad miraba para otro lado como si la conversación no fuera con él. ¿Y no pudiste defenderte, Manolito?
—Es que el otro era más chulito contestó mi abuelo. Además le ha roto las gafas.
—Con lo que cuestan unas gafas dijo don Faustino.
Si mi Yihad hubiera estado delante seguro que le había dado su merecido a ese macarra, ¿verdad, Yihad?
Yihad estaba muy rojo y miraba al suelo, pero dijo que sí con la cabeza. Mi abuelo se acercó mucho a Yihad y terminó la conversación diciendo:
—Así espero que sea la próxima vez. De lo que puede estar seguro ese chulo es de que como esto vuelva a ocurrir entre todos le daremos una buena tunda, así es como aprenden algunos cobardes que sólo se atreven con los más débiles. Y ahora, Manolito, vete con Yihad a clase; con él no tienes que tener miedo, te defenderá de cualquiera; si vas con Yihad el abuelo está tranquilo.
Fue increíble. Mi abuelo se merece el Premio Nobel de la Paz.
Yihad y yo entramos en el colegio sin decir nos nada.
Durante la clase Yihad me pasó una nota.
Decía: ¿ Crees que tu agüelo le dirá a mi agüelo que he sido yo el que te rompió las gafas?
Le contesté con otra nota:
No lo sé, no sé si mi aBuelo le dirá a tu aBuelo que tú eres el culpable.
No creo que Yihad se diera cuenta de la indirecta con la B alta que le había puesto; él es muy bestia en todos los sentidos.
Yo estaba seguro de que mi abuelo nunca se chivaría, pero prefería que el chulito lo pasara mal durante un rato.
Cuando salimos de la escuela nuestros dos abuelos estaban esperándonos. Yo empecé a correr hacia ellos, pero como no llevaba las gafas me tropecé. Bueno, si digo la verdad verdadera tengo que re conocer que me suelo tropezar con o sin gafas, de todas las maneras posibles.
Entonces ocurrió lo increíble: Yihad se agachó y me ayudó a recoger la cartera y el jersey. Me hubiera gustado sacarle una foto al más chulito del planeta recogiéndome las cosas. Es algo que no ocurre todos los días. Cuando ya estuve de pie, Yihad me dijo:
—Seguro que se lo ha dicho.
O sea, que el chulito tenía miedo. Creo que fue uno de los momentos más felices de mi vida en el Planeta Azul. Pero no, mi abuelo Nicolás no se había ido de la lengua, no es de esos. Yihad se dio cuenta en seguida porque su abuelo estaba con él como siempre. Nos fuimos los cuatro juntos por el camino, los dos abuelos y nosotros dos, que jamás habíamos andado juntos por la calle. Yihad sólo se me había acercado alguna vez para darme una patada, era la única relación íntima que habíamos tenido.
Ésa y la vez que me había roto las gafas. Yihad rompió el hielo infernal que había entre nosotros:
—No nos quedará más remedio que ser amigos.
—Pues sí, ya has oído a mi abuelo lo que puede pasarte si vuelves a tocarme.
En ese momento llegó el Orejones, que se quedó embobado mirándonos. No podía creer que Yihad y yo estuviéramos andando por la calle como dos tíos normales. —¿Y tú qué miras, bobo? le preguntó Yihad con mucha educación. El Orejones ya estaba a punto de echarse a correr, pero yo le paré y le dije a Yihad: Si eres amigo mío también tendrás que ser amigo de éste.
Responde: ¿Sí o no?
Fueron momentos de gran tensión ambiental. Yihad contestó al final que sí, dijo que sí, y dijo que qué iba a hacer, que no le quedaba más remedio. Pero él también puso sus condiciones:
—Y tú júrame por tu padre que jamás en tu vida me volverás a llamar el capitán Merluza.
Se lo juré por mi padre, por mi madre, por el Imbécil, por mi abuelo, pero sobre todo se lo juré por mí mismo. Sabía que si volvía a pronunciar ese nombre, mi vida correría peligro. De todas formas, como nadie puede entrar en mi cerebro, yo puedo seguir llamándoselo mentalmente por los siglos de los siglos ¡capitán Merluza!
Aquella noche tuve que dormir otra vez sin gafas y otra vez con mi abuelo. Me sentía muy importante, me sentía el fundador de una panda, como el fundador de un país (de los Estados Unidos, por mencionar el país más grande que se me ocurre). Muy pocas personas habían fundado una panda en su vida; yo era uno de ellos. Me merecía una estatua en el parque del Árbol del Ahorcado, una estatua con una placa que dijera:
A Monolito Gafotas. Niño ilustre, fundador de la panda que jugaba en esta misma tierra que pisan tus pies.
Es verdad que ninguno de los socios de la panda estaba muy seguro de querer pertenecer a ella, pero como dice mi abuelo: «Nunca llueve a gusto de todos.»

Капитан Хек

Несколько дней я не ходил в школу, потому что мы с отцом проводили время у окулиста
по вине одного малолетнего хулигана, которому закон не писан, некоего капитана Хека. Это были несколько ужасных, наполненных насилием дней в моей жизни.
Хотел бы я, чтобы Рэмбо побывал в таких ужасных переделках, в каких оказался я. Этот
дядька живо поджал бы свой хвост. Но я расскажу все с самого начала. На днях я пребывал в полном спокойствии в парке Дерева Висельника. Мы называем так парк потому, что в нем есть одно дерево, на вид очень удобное для того, чтобы на нем вешаться, дерево с дикого Запада. Я был там с Ушастиком Лопесом. Мы играли в кровожадного волчка – чей волчок сильнее, когда неожиданно приперся хамло Джихад и наступил своей лапой на волчок, хорошо, что не на мой, и сказал мне: “Теперь мы будем играть в то, что я был капитаном Америка”, – после этого решительного приказа наглец указал на Ушастика и добавил: “Вот этот был девчонкой, а Манолито – гнусный предатель, и я дрался с ним не на жизнь, а на смерть. Я остался с девчонкой, а Манолито свалился на землю с пробитой башкой”. Такой вот Джихад, ему нравится, если основы игр становятся понятными с самого начала. По правде говоря, я понял, что отметелит он меня по полной и сказал:
- Да, ладно, еще чего! Я сам хочу быть девчонкой.
Этот грязный подлец Ушастик был рад принять роль, которую отвел ему Джихад:
- Ну, нет, девчонку сыграю я, потому что у меня здорово получится сыграть ее. Я сыграю
ее так, как играл бы, чтобы заполучить Оскара в Голливуде в номинации лучшая актриса второго плана.
Я посмотрел на него глазами полными ненависти, но меня осенило, и я спросил: “А
почему бы нам не отложить эту игру до завтра? Дело в том, что мне нужно психологически настроиться”.
Куда там, этот забияка Джихад ответил: «Сейчас!»
Ушастик заверещал, изображая принцессу, на которую напали. Он вопил, как заведенный. Я же помчался прочь, словно был чемпионом в гладком забеге на стометровку.
Я из того класса ребят, которым нравится драться в смысле отступать. Но в этой жизни
люди подразделяются на две большие группы: те, кто в беге побеждает, и те, кто проигрывает. Я отношусь ко вторым. Этот задира Джихад, схватил меня за капюшон моего уже знакомого всем пальто и с вызовом сказал:
- Защищайся, Очкарик. У тебя есть возможность подраться с самым крутым парнем в
классе, со мной.
Что ж тут попишешь, такова, видать, была моя судьба. Должен признаться, что если тебя
заставил целовать землю Пиолин, это не то же самое, что тебе навесил фонарь под глазом Рэмбо, этим хвастаться не станешь.
Я не мог защищаться руками, потому что все мое тело было парализовано из-за
нахлынувших чувств в этот напряженный, критический момент моей жизни. Так что я вынужден был защищать себя ртом. Он единственный откликался на мои призывы, когда я, обездвиженный, находился на пороге смерти. Когда я говорю, что защищался ртом, то не имею в виду то, что кусался, я не зверь, я хочу сказать, что убеждал:
- Дело в том, что я король, а короля никто не может бить, потому что это запрещено
Конституцией, так что если ты меня ударишь, твои кости сгниют в тюрьме, и весь испанский народ будет против тебя.
Ты должен признать, что если бы на земле проводился всемирный конкурс болтовни, то моя болтовня была бы, по меньшей мере, финалистом. Но, на Джихада громкие слова не производят впечатления, он – крепкий орешек, типичный грубиян.
- Шиш тебе! Еще чего, будешь ты королем, как же. Короли не могут носить очки, а если
они рождаются с очками, их отправляют за границу, и назначают королем другого.
Этого я, конечно, не ожидал. Отец рассказывал, что он не служил в армии из-за очков, но
я не знал, что из-за очков ты не можешь стать королем. Король – это профессия, о которой я, конечно же, никогда не думал, но в этот самый переломный момент мне казалось, что это единственная профессия, заслуживающая внимания в этом мире, ведь она избавила бы меня от столь опасного типа, как Джихад.
Однажды по телеку я видел мужика, который рассказывал о том, что один раз он
преспокойно летел себе на самолете, как вдруг приходит пилот и объявляет по громкоговорителю, что отказали двигатели, и они должны совершить вынужденную посадку. Этот дядька – американец, но он не был актером. Так вот, он рассказывал, что пока самолет, пикируя, падал, он подумал: “Это самые последние мгновения моей жизни”. И тогда все, что он сделал с момента рождения, начало мысленно прокручиваться у него в голове, как фильм. Так вот со мной произошло то же самое, только наоборот. В те минуты, что эта тупая скотина Джихад крепко держал меня за куртку, и я был на волосок от того, чтобы свалиться на землю с пробитой башкой, моя жизнь прокрутилась, как фильм, только не назад, а вперед. Я увидел свое будущее. Мысленно я увидел все свои дни, но они проносились в моем мозгу с такой гигантской скоростью, что я почти ничего и не помню. Помню лишь две вещи. Я был королем и поздно вечером, после новостей, выступал по телевидению со своей семьей. Точь-в-точь так же, как выступают испанские короли сейчас. На фотографии я был в центре, в типичной королевской мантии и слегка сдвинутой набок короне. Мне нравится носить короны именно так, слегка сдвинутыми набок. Сбоку от меня восседал дедуля в парадно-выгребной одежде и стояли отец с Дуралеем, которого обнимала мать.
Все мы улыбались. Звучал гимн Испании: “Чунда, чунда, Тачунда, чунда, чунда,
Татачундачун, Тачунда, чунда, чун… ” Но Джихад еще крепче вцепился в мою шею, и мои мысли тут же вынуждены были вернуться к реальности.
Джихад говорил, что короли не могли носить очки. Хорошо еще, что в мозгу у меня
прояснилось, и я дерзко, с вызовом ему ответил:
- Вранье, посмотри на короля Бодуэна, – это был, что называется, удар ниже пояса. Я
вспомнил короля Бодуэна, поскольку моя соседка Луиса говорит, что она плакала, когда умер Бодуэн, бельгийский король.з
Она проводила летом отпуск в Мотриле, как Его Величество. Она говорит, что Величество
был отличным человеком, потому что женился на испанке, которую звали, как актрису, Фабиола. Только эта бедняжка Фабиола была из тех испанок, что не отличаются особой красотой.
Луиса говорит, что в Мотриле они жили по соседству, дверь в дверь. Мама всегда вслед за
ней шепчет себе под нос: “Да уж, дверь в дверь. Подумать только, у нее нет никакого воображения”.
Джихаду осточертел Бодуэн с его очками, и на спосил:
- Ты все еще хочешь быть королем, Очкарик?
Каждый раз он называл меня очкариком. Я ответил, что хочу, и это был мой самый большой просчет.
Без предупреждения он ударил кулаком прямо по стеклам моих очков, повернулся и, уходя, сказал:
- Миссия завершена.
Встречаются ребята, которые считают своей миссией стукнуть меня кулаком в парке
Висельника. В этот решающий момент моей жизни я увидел приближающегося деда, подумал, что мои тылы под надежной защитой и проорал наглецу Джихаду:
- Ты никогда не будешь капитаном Америкой! Единственным, кем ты можешь быть в
своей жизни – это капитаном Хеком! Все на свете узнают, что ты капитан Хек, рыбий капитан!
Дело в том, что в нашей забегаловке, баре “Тропезон”, все называют его отца Хек, и не
случайно, а потому что он был рыбаком.
Мои слова, должно быть, причинили Джихаду такую же боль, какую его кулак мне.
Он вернулся раньше, чем подошел дед, снял с меня очки и так метко пульнул их, что они повисли на дереве Висельника.
Дед не мог побежать следом за Джихадом, потому что у него простатит, да за Джихадом
и не угонишься, поди ищи-свищи ветра в поле.
Очки висели так высоко, что мы с дедом вынуждены были бросать в них камни, чтобы они упали.
Вернулись домой. Когда мама увидела фингал под глазом, она сначала обняла
меня, а потом дала затрещину, заметив, в каком виде находятся мои очки. Дед вступился за меня, закричав:
- Не бей его, на сегодня он и так получил достаточно!
Короче, вечером все уже утешали меня, пересказывая фильмы, потому что без очков я ни
фига не вижу.
Вдруг мой отец без всякого предупреждения закатал рукава рубашки и заговорил:
- Вот что, Манолито, я научу тебя фирменному удару Гарсиа, чтобы ни сынок Хека, ни
чей-либо еще, не заставили тебя снова жрать землю.
Фирменный удар Гарсиа потрясающий. Я говорю это не потому, что его показал мне отец.
Сначала он преподал мне теорию:
- Ты должен сделать так, чтобы противник подумал, что ты ударишь слева, а когда он станет защищать свой левый фланг, ты сильно ударишь его справа.
Это был самый лучший удар, который я когда-либо видел в своей жизни. Мы провели
всего три теоретических урока, а на четвертом отец сказал:
- А теперь, Манолито, покажи, на что способен сын Маноло Гарсиа.
Это был первый мастерский удар.
Я разбил отцу очки. Понятия не имею, как мне удалось разбить два стекла одновременно.
Чудеса, да и только. Мне не пришло в голову ничего другого, как спросить:
- Ну как, получилось?
Отец подавленным голосом прошептал:
- Иди в кровать, Манолито, пока у меня не появилось желание дать тебе сдачи.
Я быстро лег в кровать, накрылся с головой одеялом и подумал: “Вот бы я проснулся спустя хотя бы пару месяцев после этого проклятого дня”. Но мои уши работали по-прежнему, и я мог слышать, как мать в коридоре выговаривала отцу: “Не иначе, как вы решили сделать миллионером мастера по изготовлению очков!”
Сегодня вечером я сказал деду, что хотел бы спать с ним всю ночь напролет. Дело в том,
что я боюсь спать без очков. Когда день проходит неудачно, все у меня идет наперекосяк, даже во сне. Со мной такое случалось не раз. Когда я уже лежал в постели, у меня начало зудеть все тело. У меня всегда так бывает, когда я взвинчен, и я должен чесаться и чесаться, как шелудивый, чесоточный пес, брошенный посреди автострады.
- Если ты будешь продолжать чесаться, то расчешешься до крови.
- Я не могу заснуть. По вине Джихада я должен спать без очков, из-за него я разбил очки
отцу, а кроме того, когда я вернусь в школу, то вынужден буду снова встретиться с Джихадом, и снова попаду в его когти. Он разобьет мне следующие очки, и следующие, и следующие, потому что он охотится за мной, дедуля.
- Когда ты завтра вернешься от окулиста, мы сведем с Джихадом счеты.
- Если ты отлупишь его, чтобы защитить меня, то они станут дразнить меня божьей
коровкой.
- Я не стану его лупить, я выступлю посредником.
- А кто такой этот посредник?
- Это тот, Манолито, кто должен участвовать во всех грандиозных сражениях и войнах.
Посредник словами добивается того, чего не могут добиться кулаки и бомбы.
Хотел бы я поглядеть на деда и Джихада, у которого слова в одно ухо влетают, а в другое
вылетают. Джихаду наплевать на все. Он не придает значения ни словам училки, ни словам своей матери, которая вечно его ругает. И на слова комиксов ему тоже чихать (он смотрит только рисунки), да и на слова других ребят, как я, тоже. Он хочет лишь отлупить тебя, во что-нибудь играя. Иногда это версия “капитан Америка”, в другой раз версия “Бэтмэн”, но результат всегда один и тот же – отлупить тебя, а лучше сказать, отдубасить меня.
На следующий день мы с отцом направились к окулисту.
А поскольку мы оба видели очень плохо, то взяли такси. Очень редко в учебные дни по
утрам отец ходит со мной куда-нибудь. Почти всегда повсюду меня сопровождает мама. В этот раз мы потрясно прогулялись. Ходить к окулисту – офигительно здорово. Мне нравится, что дядька спрашивает тебя, что ты там видишь, а ты смотришь и отвечаешь “П, а теперь Ж, а сейчас К”. Это единственный момент в твоей жизни, когда тебя что-то спрашивают и не ругают за неправильный ответ.
После окулиста мы пошли позавтракать в кафешку. Я сказал отцу, что хотел бы сесть на
один из стульев у стойки бара, ну те, которые крутятся.
Удовольствия килограмма на три. Отец разрешил мне заказать молочный коктейль,
шоколадное пирожное и пончик. В кафешке не было ни одного ребенка. Они вынуждены были терпеть всех существующих в этой Вселенной сеньорит Асунсьон. Я поглядел на себя в зеркало, чтобы посмотреть на прическу, над которой я трудился нынче утром – сбоку я сделал себе пробор и завиток, как у супермена и подумал: “Возможно, так все считают, что я уже не ребенок и думают, что мне вместо восьми лет – восемнадцать. И, может быть, думают, что мы с отцом – друзья или кузены. Ясно, конечно, что как только я встану, все сразу поймут, какого роста я на самом деле. Правда, тогда, они, возможно, сочтут меня лилипутом, работающим в цирке…”
К отцу подошел официант и сказал: “Похоже, мальчик очень голоден, – а потом добавил,
обращаясь уже ко мне, – если и дальше будешь продолжать так есть, то станешь намного выше своего папы”.
Ну, есть же официанты, которым все известно. Вот этот знал, что я был ребенком и что
мой отец был моим отцом. Должно быть, на моем лице все написано, не лицо – а открытая книга. Так всегда говорит моя мама. Все ясно, я никого не могу обмануть.
Отец разрешил мне съесть еще и сдобную булку, а потом несколько раз покрутил меня на
стуле и пообещал, что когда-нибудь возьмет меня с собой в дальнюю поездку и повезет на грузовике. Как ты понимаешь, отец не держал на меня зла за то, что я разбил ему очки. И тогда я подумал, что тоже не должен был таить злобу на Джихада, но злость на него оставалась и, притом большая. В эти минуты во мне клокотала вселенская злость. Этим я пошел в маму – она тоже рвет и мечет, когда разозлится.
В этот день все было необычным. Отец обедал дома, как будто сегодня было воскресенье.
И только моя мама оставалась такой же, как всегда. Как обычно, она приготовила чечевицу, впрочем, она готовит ее почти всегда, а Дедуля всегда спрашивает нас:
- Откуда растет чечевица?
- Из ушей она родится! – дружно во всю глотку орем мы с Дуралеем.
Как всегда, после обеда дедуля отвел меня в школу, а родители остались дома вздремнуть.
Надо же, какая наглость! Приближалась минута, когда дедуля собирался выступить посредником в нашей Великой Битве. В дверях школы находился Джихад со своим дедом. Дедуля взял меня за руку, и мы направились к ним. Я был готов к тому, что мне опять накостыляют. Плевать, по крайней мере, сейчас мне не смогут разбить очки. В данный момент они в починке у окулиста.
- Дон Фаустино, – обратился дудуля к деду Джихада, – посмотрите-ка, какой фонарь под
глазом поставили внуку, ударив его кулаком.
- Надо же, какой болван, ну и скотина! – сказал дед Джихада, соглашаясь с моим. Джихад
смотрел в другую сторону, словно разговор шел не о нем, и не он был этим болваном и скотиной. – И ты не мог защититься, Манолито?
- Дело в том, что обидчик был сильнее, – ответил дед. – А, кроме того, он
сломал ему очки.
- Да уж, очки столько стоят, – сказал дон Фаустино, – Если бы мой Джихад
находился там, то я уверен, что он дал бы по заслугам тому негодяю, верно, Джихад?
Джихад стоял красный, как рак, и глядел в пол, но утвердительно качнул головой. Дедуля
вплотную подошел к Джихаду и закончил свою речь, сказав:
- Надеюсь, в следующий раз так и будет. Этот наглец может быть уверен в том, что если
это снова случится, мы зададим ему хорошую порку. Именно так и учат разных подлецов, которые осмеливаются драться с самыми слабыми. А теперь, Манолито, ступай в класс вместе с Джихадом. С ним ты не должен ничего бояться, он защитит тебя от любого. Если ты идешь с Джихадом, твой дедушка спокоен.
Это было просто невероятно. Дедуля заслужил нобелевскую премию мира.
Мы с Джихадом молча вошли в школу. Мы ни о чем с ним не говорили.
Во время урока Джихад передал мне записку, в которой говорилось: “Как ты думаешь,
скажет твой дет моему, что это я сломал очки?”
Я тоже написал ему в ответ: “Не знаю, правда, не знаю, скажет ли мой деД твоему, что это
ты виноват”.
Я не думаю, что Джихад понял намек деда, он слишком большой тугодум.
Я был уверен в том, что дедуля никогда не стал бы ябедничать, но я предпочел, чтобы
нахалюга помучился какое-то время.
Когда мы вышли из школы, нас поджидали оба деда. Я побежал к ним, но, поскольку был без очков, споткнулся. Конечно, если говорить настоящую правду, то я должен признать, что спотыкаюсь о землю и в очках, всеми возможными способами.
Тогда произошло совершенно невероятное – Джихад наклонился и помог мне подобрать
портфель и свитер. Хотел бы я сфотографировать, как самый большой на земле наглец и грубиян подбирает вещи. Такое происходит не каждый день. Когда я поднялся, Джихад мне сказал:
- Думаю, что он все рассказал.
То есть наглец боялся. Думаю, это был один из самых счастливейших моментов в моей жизни на нашей голубой планете. Но нет, дедуля Николас не трепал языком, он не из тех. Джихад сразу это понял, потому что его дед вел себя с ним как обычно. Все вместе, вчетвером, мы пошли по дорожке – два дедушки, и мы вдвоем, никогда не ходившие вместе по улице. Только Джихад иногда подходил ко мне, чтобы пихнуть меня. Это была единственная близкая связь между нами.
Эта, и в тот раз, когда он сломал мне очки. Джихад сломал этот отвратительный лед
отчуждения, который был между нами:
- Пожалуй, нам не остается ничего другого, как стать друзьями.
- Верно, ты уже слышал от моего дедушки, что может случиться, если ты снова
дотронешься до меня.
В этот момент подошел Ушастик. Он пребывал в восторге, глядя на нас. Он и представить
себе не мог, чтобы мы с Джихадом шли по улице, как два нормальных чувака.
- Ну че ты вылупился, болван? – очень благовоспитанно спросил его Джихад. Ушастик
совсем было собрался задать стрекача, но я его остановил и сказал Джихаду:
- Если ты мой друг, то должен стать и его другом тоже. Отвечай, да или нет?
Это были очень напряженные минуты. Под конец Джихад согласился, сказав:
- Да, а что еще делать, у меня не осталось другого выхода.
Но при этом он выдвинул и свои условия:
- Поклянись отцом, что никогда в жизни ты не назовешь меня снова капитаном Хеком.
Я поклялся и отцом, и матерью, и Дуралеем, и дедом, а самое главное, поклялся самим
собой. Я знал, что если снова произнесу это имя, то моя жизнь будет в опасности. В любом случае, поскольку никто не может залезть в мой мозг, я мысленно могу продолжать называть его время от времени капитаном Хеком!
Этой ночью я снова спал без очков и с дедом. Я чувствовал себя очень важным, создателем банды, даже основателем страны, каких-нибудь Соединенных Штатов. Это самая большая страна из тех, что приходят мне на ум. Очень мало людей в своей жизни были основателями команды, и я был одним из них. Я заслуживал памятник в парке Дерева Висельника. Памятника с табличкой, гласящей: “Манолито-очкарик. Выдающийся ребенок, основатель команды, игравшей на этой самой земле, на которой ты стоишь”.
Правда, ни один из членов банды не слишком-то хотел по-прежнему в ней находиться,
но, как говорит мой дедуля, “дождь никогда всем не угодит”.

 

merluza – рыба хек
de todos los colores (=de todas las clases) – разными способами, по-всячески
chachipé (= muy bien) – очень хорошо (на цыганском андалузском наречии)
Piolín – желтая канарейка, персонаж американского мультфильма, за которым гоняется кот, чтобы его съесть
Бодуэн – 5-й король Бельгии (1930-1993гг), был королем с1951г до смерти
golpe bajo (=acción desleal o traicionera) – удар ниже пояса
Мотриль – город в испанской провинции Гранада
Тропезон – один из дешевых баров Мадрида, куда заходят в основном выпить пивка
el que tiene un tío en Alcalá, que ni tiene tío ni tiene na (=que esta muy lejos, tan lejos que pierde "valor util) – устойчивое выражение, означающее недосягаемое расстояние между кем-то
importar un pimiento – не придавать никакого значения
mola un pegote (=mola mazo, mola un huevo, que gusta muchísimo) – классно, офигительно
palmera de chocolate – шоколадное пирожное
macarra (=chulo) – наглец, грубиян

 

Capitulos de Manolito Gafotas 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 /