Capitulos de Manolito Gafotas 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 /

Elvira Lindo - Manolito Gafotas - 6

manolito-gafotasМанолито-очкарик. Глава 6

 

El uno para el otro

Te voy a contar una historia de amor desde el principio de los tiempos. Resulta que vino mi abuelo a buscarme a kárate, porque dice mi padre que ando como un chino y que eso hay que corregírmelo por que da pena verme todo el día andando como Fumanchú, pero sin esas uñas tan largas que tiene Fumanchú. Yo las tengo negras, pero no largas, que conste.

Bueno, pues viene mi abuelo a buscarme a kárate y me dice: —¿Por qué no viene con nosotros tu gran amigo el Orejones? —¿Mi gran amigo? Mi gran cerdo contesté yo sin disimular un odio bastante reconcentrado.
Le conté que mientras yo iba a kárate a dejar de andar como ese chino que nunca fui, él se había llevado a su casa a la Susana, a ver el demonio de Tasmania. Y eso que el Orejones sabe que a la Susana me la pedí yo el primer día de curso, porque el año pasado me pasó que los demás se pusieron a pedir como posesos antes que yo, me quedé el último y sólo quedó libre Jessica, la Gorda. Así que fuimos dos días novios. El primer día, por empezar un tema de conversación interesante, le pregunté: —¿Y tú por qué eres tan gorda?
—Porque de mayor quiero ser cantante de ópera me respondió.
Al día siguiente la tía me la tenía guardada. La tía gorda rencorosa me dijo: —¿Y tú por qué llevas gafas, Gafotas?
—Para que me las rompa Yihad, que es un chulito y es mi amigo.
Y ya no nos dijimos nada más. Este año Jessica, la Gorda, ya no está gorda y se la ha pedido uno que dice que es más guapo que yo. Dice que es más guapo porque no lleva gafas, pero mi abuelo me ha dicho que al cabo de los años las chicas los prefieren con gafas porque suelen tener más dinero. Así que el guapo ese se va a enterar dentro de cincuenta y cinco años.
Bueno, como te he dicho hace una hora, la Susana Bragas sucias se había ido con el Orejones a ver el demonio de Tasmania. Yo le conté a mi abuelo que la Susana no respetaba nada, que aunque uno se la hubiera pedido se iba con cualquiera que le diera cualquier cosa.
Así que al final ella tenía cuarenta mil novios y yo sólo una y de boquilla. Entonces mi abuelo me dijo que no bastaba con pedirse a una chica, que había que declararse, llevársela al parque del Ahorcado y allí decirle: «Me gustas por la mañana, por la tarde y por la noche.» Y eso un día, y otro día, y otro día, toda la eternidad, aquí en la tierra y en el espacio sideral. Mi abuelo dice que todas las personas del mundo mundial han dicho eso en algún momento de su vida. Yo no estaba muy convencido de que tenía que declararme, pero mi madre siempre me dice: «Tú no te distingas, no te distingas, que siempre tienes que dar la nota.»
Así que al día siguiente le dije a la Susana que quería verla después del colegio en el parque del Ahorcado para decirle una cosa bastante importante. La Susana me dijo que a esa hora empezaba el demonio de Tasmania y que ella el demonio de Tasmania no se lo perdía por nada del mundo y que le dijera esa cosa tan importante allí en su cara porque ella no iba al parque del Ahorcado porque un día se encontró una jeringuilla en la tierra y se la llevó a su madre de recuerdo y encima su madre se puso como una hiedra (que se subía por las paredes) gritándola: «Mañana no sales, ni mañana ni nunca.» Así que ella, a partir de ese momento, sólo iba de casa en casa a merendar y a ver el demonio de Tasmania porque en las casas de la gente no había jeringuillas tiradas, a no ser que el padre del niño fuera practicante.
La invité a mi casa. Mejor para mí, porque mi casa tiene calefacción y el parque del Ahorcado, no. Mi madre nos puso unos cojines en el suelo para que no le ensuciáramos el sofá, que lo puso nuevo hace cinco años.
Es que el día anterior le había dicho yo a mi madre:
—Mañana viene a merendar la Susana Bragas sucias.
Mi madre me echó la bronca porque dice que eso es lo peor que se le puede decir a una chica y que lo mejor que se puede hacer con las bragas de una chica es no mirarlas y en paz. Pero di que cuando vino la Susana y se subió el vestido para sentarse en el sofá, que es lo que hace siempre, subirse el vestido para sentarse donde sea, mi madre fue la primera en mirar cómo las llevaba. Y decidió ponernos el cojín en el suelo. Luego, me llamó a la cocina para darme los colacaos y me dice la tía así, bajito:¿Qué pasa, que su madre no le da una muda limpia todos los días?
Y yo le tuve que explicar que sí, pero que lo de las bragas de la Susana era un caso para llevar al programa «Misterios sin resolver». Su madre, que había ido a hablar con la sita Asunción, decía que las bragas se le manchaban de tierra aunque llevara el chándal y que haría falta que vinieran a España cien tíficos de todo el mundo para saber por qué unas bragas que salían blancas de casa por la mañana dentro de un chándal, a la hora de comer se habían vuelto negras: ¿Por qué? Nadie puede explicárselo, es uno de los grandes enigmas del planeta Tierra. Le estaba dando estas explicaciones a mi madre cuando va y me dice:
—Bueno, Manolito, basta de bragas, que coges un tema y no hay quien te saque. Vete con tu amiga.
Mi madre es así: a ella le gustaría que yo respondiera a sus preguntas con un «sí» o con un «no» para darse media vuelta y ponerse a hablar por teléfono con su amiga.
Por eso prefiere al Imbécil, porque el Imbécil es de los de «a la chita callando». Ese es el tipo de niños que a mi madre le gustan, por eso se casó con mi padre, porque mi padre habla sólo tres veces al año, por Noche vieja, por su cumpleaños y cuando gana el Real Madrid.
Bueno, volví con la Susana, que me dijo que la tele del Orejones molaba más que la mía porque tenía no sé cuantas pulgadas más y que ella sólo se tomaba el colacao con chococrispis, así que le pedí a mi abuelo que bajara a por chococrispis. Le dije que si me hacía ese favor lo recordaría hasta después de su muerte. Mi abuelo se fue por la escalera diciendo:
—Joé, con la Susanita, nos tiene a todos machacados.
Cuando se acabó el dichoso demonio de Tasmania, llegó la hora de la famosa declaración:
—Bueno... yo te quería decir que... me gusta mucho tu diadema.
Eso es lo único que me salió. Y ella me con testó:
Pues no te la voy a dar. La verdad yo le podía haber dicho algo mejor, pero tampoco era para que ella me diera esa respuesta. Se hizo un silencio bastante sepulcral entre nosotros. Después de un rato de ver anuncios me dice: A ver si vas a ser mariquita. Eso sí que no me lo esperaba, así que tuve, que explicarle: No, si me gusta para verla en tu pelo no en el mío.
Y entonces la tía se empezó a reír porque decía que estaba imaginándome con las gafas, el flequillo éste un poco tieso que tengo y la diadema. Se empeñó en que me la pusiera, y yo que no, y ella que sí.
Le dije:
—Bueno, me la pongo y entonces eres mi novia.
Me dijo:
—Vale, vale, vale.
Estaba como loca porque me pusiera su diadema. Me la puse porque siempre tengo que acabar haciendo lo que me dice cualquiera. Creo que nadie se ha reído nunca tanto de nadie como la Susana de mí la otra tarde: me señalaba y se estrujaba la falda de las carcajadas. Al Imbécil se le contagió la risa; ése siempre se pone de parte del que más se ríe. Mi madre vino a ver a qué santo venía tanto jaleo.
Cuan do me vio con la diadema dijo:
—Qué payaso eres, Manolito. ¡Encima! A la hora y media se le pasó la risa a la niña esa. Entonces me echó en cara que se estaba aburriendo, que lo único con lo que se le podía pasar el aburrimiento era disfrazándonos y pintándonos la cara. Le tuve que coger a mi madre, de estrangis, unos camisones y su bolsa de pinturas. La Susana decía que era la princesa de Aladino. A mí me dejó en calzoncillos y con un pañuelo en la cabeza; decía que yo era el genio de Aladino. Así que la tía se ponía a frotar la lámpara, que era un jarrón de cristal azul y rojo que tiene mi madre encima de un paño, y pedía un deseo y pedía otro y otro: al —Ahora me traes al Imbécil, que era mi hijo y me lo habían raptado. Ahora matas a uno que me quiere invadir el palacio. Ahora me pones más chococrispis, ahora un vaso de agua...
Me tenía frito, sudando de una habitación a otra; a mi lado, el genio de Aladino vivía como un príncipe chino.
En una de estas fue a frotar la lámpara maravillosa y se cargó el jarrón azul y rojo de mi madre. Pensé lo mismo que dice mi madre cuando rompemos algo: «Lo estaba viendo desde hace rato.»
Menos mal que estábamos solos, que si no, mi madre me da mi colleja correspondiente delante de la Susana.
Porque si mi madre en un momento de su vida quiere darte una colleja te la da aunque sea delante de millones de telespectadores. Ella no se corta.
Nos quedamos mirando cómo mi abuelo recogía los trozos del jarrón. La Susana decía:
—Si eres mi novio no se te ocurra decirle a tu madre que he sido yo la que lo he roto.
Después de decir esa frase la Susana se metió un puñado de chococrispis en el abrigo y se marchó por la puerta grande.
Al Imbécil lo tuvimos que subir en el sofá nuevo para que no se cortara, pero se las apañó para coger un trozo del suelo y cortarse inmediatamente.
Lo tuve que limpiar yo porque como mi abuelo está de la próstata se marea con la sangre. El Imbécil no paraba de llorar y para que se callara tuve que darle la crema de afeitar de mi padre. Esos botes con espuma siempre le calman mucho.
Al rato llegó mi madre, que no trabaja en la CÍA porque los de la CÍA no se han enterado de que existe; pero te juro que mi madre es cien mil veces mejor que James Bond y todos sus enemigos. Pisó el suelo, el suelo le hizo cracs en los zapatos, entonces miró a la mesa, supo que se había roto el jarrón. Miró al sofá, supo que el Imbécil había estado subido con sus botas ortopédicas, olió en el aire la espuma de afeitar de mi padre y supo que el Imbécil la había gastado. Miró a mi abuelo, supo que estaba harto. Y luego me miró a mí y al verme con la cabeza metida en el cuello del chándal, supo que estaba esperando mi bronca correspondiente. Tomó aire para empezar su discurso, pero mi abuelo la interrumpió: No le digas nada al chiquillo que el jarrón lo he roto yo. Yo le he dejado la espuma de afeitar al canijo y yo le he subido al sofá. Mi madre empezó a echarle la bronca a mi abuelo y mi abuelo aprovechó para bajarse a tomar un café con gambas al Tropezón, que es lo que hace cuando no le gusta el panorama.
Por la noche me metí en la cama de mi abuelo para calentarle los pies. Siempre me recompensa con veinticinco pesetas en la hucha, pero esa noche le dije que se los calentaba gratis por haberme salvado de la silla eléctrica.
Mi abuelo me dijo que como siguiera con esa novia sería el primer niño con infarto del mundo mundial.
Al día siguiente, cuando estábamos en el recreo, la Susana me mandó insultar a un niño de cuarto, llevarle tierra para hacer un castillo y hacer de peste bubónica con tres de sus amigas.
El que la liga en la peste bubónica tiene que pillar a los demás y nadie lo puede rozar ni tocar, eres un apestado. La Susana me mandó ser un apestado todo el recreo. Yo pensé: «Qué rollo repollo.» Por primera vez estaba deseando que se acabara el recreo. Fue el recreo más odioso de mi vida en este planeta.
Cuando subíamos a clase le dije al Orejones: s Esta tarde puedes invitar a la Susana a ver el demonio de Tasmania, yo tengo kárate.
Desde luego, mi amigo el Orejones no se caracteriza por ser un gran observador; no sé cómo no le extrañó ese gesto de generosidad por mi parte.
Me lo pasé bestial en kárate. Mi profesor me dijo que tenía que hacerle una llave a un gigante gigantesco de 5° B. Por un momento, pensé que mi profe se había vuelto loco o que quería acabar conmigo para siempre. Mi profe me explicó la llave. Yo siempre entiendo la teoría de mi profe, incluso me la imagino en mi cabeza. Me imagino pegando unos saltos tipo Kárate Kid en el cañón del Colorado, pero luego todo se joroba en la práctica, no me lo explico. Mi abuelo dice: «Así es la vida.»
Bueno, pues no te lo vas a creer, pero le hice la llave a la mole humana de 5° B. Fue como darle una patada a una montaña: el tío no se movió del sitio, pero yo la llave se la hice. Lo malo es que con el salto se me fueron las gafas por los aires, y eso que mi madre me las había atado con una goma al cerebro. Me lo pasé bestial en kárate y todavía me lo pasé mejor cuando mi madre dijo que a ella le trae sin cuidado que yo ande como un chino, pero que ya no vuelvo a kárate, que ella no paga más gafas nuevas este año.
Esa es la mejor noticia de la temporada; estaba harto de pelearme con todas las rocas del colegio.
Al día siguiente, cuando le contaba al Orejones que ya jamás volvería a Kárate, a no ser que España fuera invadida por los japoneses, él me dijo:
—Chachi, que se vaya la Susana todas las tardes contigo. Ayer rompió en mi casa el mando a distancia.
Ella era la princesa de Aladino y yo su genio, pero lo de frotar una lámpara le parecía muy antiguo, así que dijo que me iba a dar las órdenes con el mando a distancia. A las dos horas le dije que estaba harto de obedecerla y me tiró el mando a distancia a la cabeza. Mi madre me ha dicho que si no me podía buscar otra novia menos gamberra.
—Pero ¿es que también era tu novia?
Nos pusimos a discutir sobre quién había traicionado a quién, pero al minuto y medio nos dimos cuenta de que era una tontería porque la Susana tiene más novios qué niños hay en mi colegio. También tiene novios en la escuela de enfrente, en su es calera y en Las Navas del Marqués, que es el pueblo de su madre. Casi todos los niños españoles son novios de la Susana.
El Orejones y yo íbamos hablando de esto de camino a casa. Éramos como dos grandes amigos con el mismo problema, como en las películas, que al final se ve a dos grandes amigos que se van andando entre el frío y una niebla terrorífica. Con lo bien que nos estábamos llevando, no sé por qué la cosa se lió y volvimos a discutir por quién tenía más derecho a ver el demonio de Tasmania con la Susana por las tardes.
La cosa estaba muy clara: ninguno de los dos quería cargar con la Susana pero tampoco queríamos que pasara la tarde con nuestro mejor amigo. Ante estas terribles situaciones, mi abuelo dice: «Así de raras somos las personas.»
Bueno, estábamos ya a punto de pegamos por algo que no queríamos ninguno de los dos, cuando de repente, sin previo aviso, vimos a la Susana con un chico saltando encima de un banco del parque del Árbol del Ahorcado.
Nos acercamos. El chico era... ¡Yihad!
Estuvimos mirándolos un buen rato, se lo estaban pasando bestial: hacían lanzamiento de cartera a patadas, se empujaban por conseguir el mejor columpio, se lanzaban contra el suelo cuando habían subido muy alto.
Yihad le quitó a la Susana la diadema y echó a correr. La Susana le agarró del pelo y le escupió. ¡A Yihad! ¡Al chulito de mi clase, de mi barrio y de España! Nadie se había atrevido nunca en la vida a escupirle a Yihad, eso podía costarle a uno muy caro.
El Orejones y yo contuvimos nuestras respiraciones, él la suya y yo la mía. Los latidos de nuestros corazones parecían tambores africanos anuncian do una guerra espantosa. ¿Qué pasaría ahora? Nadie se creerá nunca lo que ocurrió entonces; tú tampoco te lo vas a creer, pero fue así. Te lo juro por mi abuelo. Yihad se limpió el escupitajo. El Orejones dijo muy bajo y tembloroso:
—Ya verás qué torta le va a dar. Le va a volver la cara del revés.
Pero él, y yo, y el mundo nos habíamos equivocado, porque Yihad dijo:
—Joé, perdona, sólo estaba jugando. Era una broma, tampoco era para que me escupieras con tanta saliva.
Y dicho esto siguieron jugando, empujándose y saltando como locos. El Orejones y yo nos dimos media vuelta y nos fuimos: primero, porque allí no pintábamos nada, y segundo, porque teníamos miedo a que nos pidieran que jugáramos con ellos.
Ahora sí que era una tontería pelear por la Susana.
Esto no lo dijimos, pero para mí que lo pensábamos los dos, y también pensábamos los dos que era un alivio que prefiriese a Yihad.
Aquella tarde invité al Orejones a ver el demonio de Tasmania en mi casa. Lo pasamos bestial poniéndonos pan con colacao y mantequilla y viendo los dibujos los dos tirados en el sofá. Los dos con la cabeza en el mismo lado porque al Orejones le huelen los pies. El pobre no es perfecto. Mi abuelo nos miró y le dijo a mi madre:
—Están hechos el uno para el otro.
Y por un momento no supe si lo decía por el Orejones y por mí o por la Susana y Yihad, que a lo mejor todavía seguían jugando a tirarse tierra a los ojos en el parque del Ahorcado. También ellos estaban hechos el uno para el otro. Eso debe de ser el amor.

 

Созданные друг для друга

Я собираюсь рассказать тебе одну историю о любви с самого-самого начала. Значит, пришел дедуля забрать меня с карате, потому что, как говорит отец, я хожу, как китаец (а это жалкое зрелище – видеть, что я целый день передвигаюсь, как Фу Манчу, только без таких длинных ногтей, как у него), и это надо исправить. Ногти у меня черные, но, как известно, не длинные.
Короче, дед пришел забрать меня с карате и говорит:
- А чего это с нами не пошел твой дружище Ушастик?
- Мой дружище? Как же! Да это самая большая свинья, – ответил я, не скрывая
овладевающей мной ненависти.
Перестав двигаться, как китаец, которым я никогда не был, я рассказал деду, что пока я ходил на карате этот мерзавец повел домой Сусану, чтобы посмотреть с ней мультяшки про тасманского дьявола. И это при том, что Ушастик знает, что я начал ухлестывать за Сусаной с первого учебного дня, потому что в прошлом году все меня опередили. Они начали увиваться за девчонками, как одержимые, еще раньше меня. В итоге я остался последним, а единственной свободной девчонкой осталась Толстушка Хессика. Так что два дня мы с ней даже были женихом и невестой. В первый день, чтобы завязать интересный разговор, я ее спросил:
- А почему ты такая толстая?
- Потому что я хочу стать оперной певицей, когда вырасту, – ответила Хессика.
На следующий день злопамятная толстуха подкараулила меня.
- А почему ты носишь очки, очкарик? – ехидно спросила она.
- Чтобы их сломал Джихад, классный чувак и мой друг.
Больше мы с ней ни о чем не говорили. В этом году Толстуха Хессика похудела, и у нее есть ухажер. Она говорит, что он красивее меня, потому что не носит очки. Правда, дед сказал, что с возрастом девчонкам больше нравятся ребята в очках, потому что у них обычно больше денег. Так что к пятидесяти пяти этот красавчик узнает об этом.
Ну да ладно, как я уже сказал час тому назад, Сусана Брагас – “грязные трусы” – ушла с Ушастиком смотреть “тасманского дьявола”. Я рассказал деду, что Сусане вообще закон не писан, что она не соблюдала никаких правил и, несмотря на то, что кто-то за ней ухаживал, ходила с любым, кто ей что-нибудь предлагал.
Словом, в конце концов, у нее на счету тысяча поклонников, а у меня всего одна, да и то на словах. Тогда дедуля прочел мне лекцию, что недостаточно было просто увиваться за девчонкой, нужно было объясниться ей в любви, отвести ее в парк Висельника и там сказать: “Ты мне очень нравишься, я все время думаю о тебе и утром, и вечером, и ночью”. И так один раз, потом на другой день, на следующий и целую вечность здесь, на земле и в межзвездном пространстве. Дедуля уверяет, что все на свете люди в какой-то момент своей жизни так говорили. Не слишком-то я был уверен в том, что должен был объясняться, но мама всегда мне говорит: “Ты ничем не отличаешься от других, ты такой же, как все, и намотай это себе на ус”.
Короче, на следующий день я сказал Сусане, что хотел бы встретиться с ней после уроков в парке Висельника, чтобы сказать ей одну очень важную вещь. Сусана ответила, что как раз в это время начинался “Тасманский дьявол”, а дьявола она не пропустила бы ни за что на свете. И добавила, чтобы я говорил ей эту важную вещь прямо здесь, потому что она все равно не пойдет в парк Висельника. И все из-за того, что однажды в парке она нашла валявшийся на земле шприц и тут же отнесла его маме. И понеслось, мать вцепилась в Сусану, как плющ, который растет вверх, цепляясь за стены, громко крича:
- Завтра ты у меня на улицу не выйдешь, ни завтра, никогда.
Так что, Сусана, начиная с той минуты, выходила из дома только к друзьям пообедать или посмотреть “Тасманского дьявола”, потому что у людей дома не валяются шприцы, если только отец ребенка не врач.
Я пригласил Сусану к себе домой. Для меня так даже лучше, дома у нас есть обогреватель, а в парке Висельника его нет. Мама положила нам на пол несколько подушек, чтобы мы не запачкали ей диван, который пять лет стоял, как новенький.
Еще вчера я сказал маме:
- Завтра на полдник к нам придет Сусана “грязные трусы”.
Мама дала мне нагоняй, сказав, что это самое худшее, что можно сказать о девочке, и самое лучшее, что можно сделать с девчоночьими трусами, так это не смотреть на них и дело с концом. Но, скажи, что, когда пришла Сусана и задрала платье, чтобы сесть на диван, как задирает платье всегда, чтобы усесться куда-нибудь, мама самая первая посмотрела, какие она носит трусы. И решила положить нам подушку на пол. Потом она позвала меня на кухню, чтобы дать “колакао” и тихонько так спросила: “У нее что-то случилось, раз ее мама не дает ей чистое белье каждый день?”
Я должен был объяснять, что трусы Сусаны были поводом, чтобы отвести ее на передачу “Необъяснимые тайны”. Когда мать Сусаны приходила поговорить к сите Асунсьон, она сказала, что трусы были испачканы землей, хотя Сусана носила спортивный костюм. Утром перед тем, как уйти из дома, Сусана надевает белые трусы и тренировочные, а к обеду белые трусы снова становятся черными. “В Испанию должна приехать сотня ученых со всего света, чтобы разобраться в этом, – вздохнула Сусанина мать. – Почему так происходит, не может объяснить никто. Это – одна из величайших загадок планеты Земля”. Я подробно объяснял все это своей матери, когда она возьми да и скажи мне:
- Ну, хорошо, Манолито, хватит о трусах, уж если ты о чем-то начал, никто тебя не остановит. Иди к своей подружке.
Вот такая она, моя мама. Ей хотелось бы, чтобы я всегда отвечал на ее вопросы только “да” или ”нет”, чтобы отвернувшись от меня продолжать болтать со своей подругой. Поэтому она и любит Дуралея, ведь он из молчаливых тихонь. Тихони и молчуны – это тот тип детей, которые нравятся моей матери, поэтому она и вышла замуж за моего отца. Отец говорит только три раза в году: в новогоднюю ночь, на свой день рождения, и когда выигрывает мадридский “Реал ”.
Ну и ладно, я вернулся к Сусане, она заявила, что телек Ушастика нравится ей больше моего, потому что у него больше экран, уж не знаю, насколько.
- Я выпью только колакао с шоколадными хлопьями, – прибавила она.
- Сделай одолжение, окажи мне такую любезность, – ответил я, – и я буду вспоминать об этом даже после твоей смерти.
Дедуля спустился по лестнице, приговаривая:
- Черт возьми, Сусанита нас всех покорила.
Когда закончился этот чертов “тасманский дьявол”, пришло время всем известного решительного заявления.
- Короче, это… я тут хотел тебе сказать, что… ну, в общем, мне очень нравится твое украшение, – это было единственное, что я выдавил из себя.
- Только я его тебе не дам, – отшила она меня.
И в самом деле, я мог бы сказать Сусане что-нибудь получше, но не заслужил также и того, что ответила мне она. Между нами повисла гробовая тишина. Какое-то время мы молча смотрели рекламу, а потом она нарушила молчание:
- Посмотрим, если станешь девчонкой…
Вот тебе на! Этого я от нее не ожидал, поэтому вынужден был пояснить свою мысль:
- Нет, что ты, мне нравится видеть диадемку в твоих волосах, а не в своих.
Тогда девчонка принялась хохотать, сказав, что представила меня в очках, с упрямо торчащей челкой и в диадеме. Она собралась на время нацепить обруч мне на голову, я всячески отбрыкивался, но она настаивала.
- Ну ладно, я его надену, но тогда ты – моя невеста, – поставил условие я.
- Идет! Идет-идет, – согласилась она.
Она была словно сумасшедшая, потому что надела на меня свою диадему. Я нацепил ее, потому что всегда в итоге делаю то, что мне скажут. Думаю, никто и никогда больше не смеялся так, как смеялась надо мной Сусана тем вечером. Она указывала на меня, от смеха комкая юбку руками. Своим смехом она заразила и Дуралея. Впрочем, этот всегда принимает сторону того, кто больше смеется. Заявилась мама посмотреть, по какому поводу такой шум. Увидев меня с диадемой в волосах, она сказала: “Манолито, ко всему прочему ты еще и шут гороховый!” Полтора часа прошли весело.
Потом девчонка сказала, что ей стало скучно и единственный способ развеять скуку – это переодеться и накрасить лица. Я вынужден был незаметно стащить у мамы несколько ночных рубашек и косметичку. Сусана сказала, что она Алладиновая принцесса, а я – Джинн. Она оставила меня в одних трусах с платком на голове. Короче, чувиха принялась тереть лампу, которая на самом деле была красно-голубой стеклянной вазой, стоявшей на суконной скатерти, и просила исполнять разные желания. Она все просила и просила.
- Сейчас неси меня к Дуралею, он – мой сын, и его похитили. А теперь убей того, кто хочет залезть во дворец. А теперь подай мне еще шоколадных хлопьев, а теперь – стакан воды.
Меня законало бегать из одной комнаты в другую. Я вспотел. В моем исполнении алладинов Джинн был первым слугой.
В очередной раз натирая волшебную лампу Сусана грохнула мамину сине-красную вазу.
Я подумал то же самое, что говорит мама, когда мы что-нибудь разобьем: “Этого давно следовало ожидать”. Хорошо еще, что мы были одни, потому что иначе мать отвесила бы мне затрещину прямо перед Сусаной. А все потому, что если матери вдруг приспичило дать подзатыльник, так она его отвесит, будь перед ней хоть миллион телезрителей. Это ее не смутит.
Мы смотрели, как дедуля подбирает осколки вазы. Сусана сказала:
- Если ты мой жених, то даже не подумаешь сказать маме, что это я разбила вазу.
Сказав все это, Сусана положила в карман пальто горсть шоколадных хлопьев и ушла. Дуралея мы должны были поднять на новый диван, чтобы он не обрезался, но он ухитрился подобрать осколок вазы с пола и тут же порезался.
Мне пришлось мыть диван, потому что у моего деда простатит, и если эту работу будет делать он, то у него закружится голова от прилива крови. Дуралей не переставая ревел, и чтобы он замолчал, мне пришлось дать ему отцовский крем для бритья. Эти флаконы с пеной всегда отлично его успокаивают.
Вскоре пришла мама. Она, конечно, работает не в ЦРУ, ведь те, из ЦРУ не знают о том, что происходит. Так вот, мама не работает в ЦРУ, но, клянусь, что она в тысячу раз круче Джеймса Бонда и всех его врагов. Она наступила на пол, и под ногами у нее хрустнуло. Тогда она посмотрела на стол и поняла, что я разбил вазу. Взглянула на диван и увидела, что Дуралея подняли на диван прямо в ортопедических ботинках. Еще она унюхала в воздухе запах папиного крема для бритья и поняла, что Дуралей слегка подранен. Она посмотрела на деда и поняла, что все ему изрядно надоело. А вот потом она взглянула на меня и, увидев, что я стол с опущенной вниз головой, уткнувшись в воротник спортивной куртки, поняла, что я, соответственно, ждал нагоняя. Мама поглубже вздохнула, чтобы начать свою речь, но ее прервал дедуля: “Ничего не говори пацаненку, вазу разбил я. Я дал малявке крем для бритья, и я же подсадил его на диван”. Мама начала устраивать выволочку деду, а дедуля воспользовался отповедью, чтобы спуститься в “Тропезон” и выпить кофе с креветками. Если дедулю не устраивает перспектива, он всегда уходит в бар.
Ночью я улегся к деду в кровать, чтобы согреть ему ноги. Он всегда компенсирует мне это двадцатью пятью песетами в копилку, но сегодня ночью я ему сказал, что согрею ноги бесплатно, потому что он спас меня от электрического стула. Дедуля ответил, что, если Сусана по-прежнему будет моей невестой, то я стану первым во всем мире ребенком с инфарктом.
На следующий день на перемене Сусана велела мне обидеть мальчишку из четвертого класса, принести ей земли, чтобы построить замок, и болеть там бубонной чумой с тремя ее подругами. А поскольку она заражена чумой и может заразить остальных, никто не может до нее дотрагиваться, иначе будет заражен.
Сусана велела мне быть зараженным всю перемену. Я подумал: “Какая смертельная скучища!” Впервые мне хотелось, чтобы перемена закончилась. Это была самая мерзкая перемена за всю мою жизнь на этой земле.
Когда мы поднялись в класс, я сказал Ушастику: “Сегодня вечером можешь приглашать Сусану смотреть “Тасманского дьявола”, у меня карате.
Разумеется, мой дружок Ушастик не отличается большой наблюдательностью. Не знаю почему, но его не удивил этот благородный жест с моей стороны.
На карате все прошло чудовищно. Тренер сказал мне, что я должен провести прием против одного верзилы, просто гиганта из 5 “Б”. Всего за секунду я успел подумать, что тренер сошел с ума или хотел покончить со мной раз и навсегда. Тренер объяснил и показал мне прием. Теоретически я всегда понимал тренера и даже мысленно представлял себе все, что он говорил. Я представляю себе, что прыгаю, как прыгает в фильме малыш-каратист в колорадском каньоне, но потом на практике все необъяснимым образом рушится. Дедуля говорит: “Такова жизнь”.
Короче, ты не поверишь, но я провел прием против этой человеческой махины из 5“Б”. Только это было все равно, что ударить ногой гору: парень не сдвинулся с места, но прием я провел. Хуже всего было то, что в прыжке у меня слетели очки и пронеслись по воздуху, и это несмотря на то, что мама стянула их резинкой на моей голове. На карате все прошло просто ужасно, но дома стало получше, когда мама сказала, что все это из-за моей беспечности, что ей все равно, что я двигаюсь, как китаец, и больше на карате не вернусь, и что в этом году она не станет больше платить за новые очки.
Это была самая лучшая новость за последнее время. Я был по горло сыт драками в школе со всеми этими скалами.
На следующий день, когда я рассказал Ушастику, что, скорее всего, больше никогда не вернусь в карате, разве только Испанию захватят японцы, он ответил:
- Круто, все чики-поки, теперь Сусана будет ходить по вечерам к тебе. Вчера она сломала у меня дома пульт. Она была Алладиновой принцессой, а я – ее Джинном. Но тереть лампу показалось ей слишком устаревшим, и она заявила, что будет отдавать мне приказы с помощью пульта. Через два часа я сказал ей, что я сыт по горло ее приказами и мне осточертело слушаться ее. Тогда она швырнула пульт мне в голову. Короче, мама посоветовала мне поискать другую невесту, менее хулиганистую.
- А что, она была и твоей невестой тоже?
Мы принялись спорить и ругаться о том, кто кого предал, но минуты через полторы поняли, что это было глупо, потому что у Сусаны есть и еще женихи, другие мальчишки из нашей школы, а также из школы напротив, и в каменоломнях Лас-Навас-дель-Маркес, городка ее мамы. Почти все испанские ребята являются женихами Сусаны.
Мы с Ушастиком поговорили об этом по дороге в школу. Мы с ним были как два закадычных друга с одинаковой проблемой, ну прям, как в фильмах, когда в конце показывают двух верных друзей, бредущих в ужасающем холодном тумане. Мы столько вынесли, и даже не знаю почему, но все как-то усложнилось, и мы опять начали спорить о том, у кого из нас больше прав смотреть с Сусаной по вечерам тасманского дьявола.
Дело было совершенно ясным: никто из нас двоих не хотел бы тащить на себе Сусану, но ни он, ни я не хотели, чтобы она проводила вечера с его или моим другом. В таких ужасных ситуациях дедуля говорит: “Люди такие странные”.
Поспорив, мы уже почти начали драться, хоть и не хотели, когда вдруг неожиданно увидели Сусану. Она прыгала на скамейке парка Дерева Висельника с парнем. Мы подходим поближе, и что же? Этим парнем оказался… Джихад!
Какое-то время мы смотрели, как потрясно они проводили время: пинали ногами портфели, раскачивались высоко-высоко на качелях и прыгали на землю с самой верхней точки. Джихад выхватил у Сусаны диадему и припустил бежать во всю прыть. Сусана схватила его за волосы и плюнула в него. В самого Джихада! В самого крутого парня в классе, в квартале и в Испании! Никто и никогда в жизни не осмеливался плюнуть в Джихада. Это могло обойтись смельчаку слишком дорого.
Мы с Ушастиком задержали дыхание. Наши сердца гулко колотились, как африканские барабаны, возвещавшие о страшной войне. У-у-у, что теперь бу-у-удет! Никто и никогда не поверил бы в то, что тогда произошло. Ты тоже не поверишь, но все было именно так. Дедом клянусь. Джихад вытер плевок. Дрожащим голосом Ушастик очень тихо прошептал:
- Вот посмотришь, сейчас он ей задаст! Такую плюху отвесит! Да он ей башку свернет!
Но мы с Ушастиком, да и все остальные ошиблись, потому что Джихад промямлил:
- Да, ладно, блин, прости, я же только играл. Это была шутка. Я пошутил не для того, чтобы ты плевалась.
После этих сказанных Джихадом слов они продолжали играть, толкаясь и прыгая, как полоумные. Мы с Ушастиком развернулись и пошли. Во-первых, потому, что там нам с ним ничего не светило, а во-вторых, потому, что боялись, что нас попросят поиграть с ними.
Вот уж теперь ссориться из-за Сусаны на самом деле было глупо. Мы не заговаривали об этом, но оба подумали – какое облегчение, что она предпочла Джихада.
Тем же вечером я пригласил Ушастика к себе домой посмотреть тасманского дьявола. Мы классно провели время, поедая бутерброды с маслом и запивая их колакао, разглядывая картинки на диване. Мы валялись рядышком, голова к голове, потому что у Ушастика воняют ноги. Этот бедолага не идеален. Дедуля, глядя на нас, сказал маме: “Они просто созданы друг для друга”. Я так и не понял, сказал ли он про Ушастика и меня, то ли про Сусану с Джихадом, которые, скорее всего, до сих пор все еще продолжали играть в парке Висельника, швыряя землю друг другу в глаза. Они тоже созданы друг для друга. Это, должно быть, и есть любовь.

Bragas sucias – досл: грязные трусы. Здесь идет игра слов, основанная на детских прозвищах. Фамилия Брагас (Bragas) дословно переводится как “трусы”
Lo estaba viendo desde hace rato – досл: это было понятно с давних пор
rollo repollo (=realmente aburrido) – скука смертная
hacerle una llave – здесь: произвести один из приемов карате

 

Capitulos de Manolito Gafotas 1 / 2 / 3 / 4 / 5 / 6 / 7 / 8 / 9 / 10 /