maximGorki Máximo - La moneda falsa

Пьеса Максима Горького "Фальшивая монета" на испанском языке. Сцена 3.

 

 

 

 

Gorki Máximo

La moneda falsa

Personajes
Yacoliev, relojero
Polina, su mujer
Natalia, su hija (del primer matrimonio)
Claudia, su sobrina
Baroba, prendera
Dunia, vecina de la casa, amiga de Claudia
Yefimov, viajante en máquinas de coser, marido
de Claudia
Kemskoi, juez de instrucción
Glinkin, escribano
Stogov
Lusghin
Ivanov, policía
La acción, en Rusia, en nuestros días.

Максим Горький

Фальшивая монета

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Я к о в л е в - часовых дел мастер, одноглазый.
П о л и н а - жена его.
Н а т а ш а - дочь от первой жены.
К л а в д и я - племянница.
Д у н я - соседка, подруга Клавдии.
Б о б о в а - торговка старыми вещами.
Е ф и м о в - муж Клавдии, агент по распространению швейных машин.
К е м с к о й - судебный следователь.
Г л и н к и н - его письмоводитель.
С т о г о в.
Л у з г и н.
И в а н о в - полицейский.

Acto tercero
La misma estancia, una hora después. Polina sale de
su cuarto y apaga la luz de la lámpara. La luna entra
por la ventana, alumbrando la escena, excepto en la
parte superior de la escalera, que recibe luz por la
puerta entreabierta del cuarto de Natalia.
Polina: (Va hacia la tiende y se detiene), ¿Quién
anda ahí? ¿Eres tú, Claudia?
Natalia: (Sale de la tienda, envolviéndose de un
chal). Soy yo.
Polina: ¿Por qué estabas en lo oscuro?
Natalia: Miraba la calle; hay una luna que parece
de día. (Pone las manos en el hombro de Polina. Se
le cae el chal). Oye... Ese Stogov, en el fondo, ¿qué
es?
Polina: (Suspirando). Antes era persona decente.
Pero ahora es un canalla.
Natalia: ¿Un canalla?
Polina: Ya lo estás viendo tú misma. No es que
yo le acuse. Es que todos son igual.
Natalia: ¿Es un canalla porque ya no te quiere?
Polina: ¡Que ya no me quiere! ¿Entonces, a qué
me busca? ¿Por qué ha venido aquí sino por mí?
Se miran en silencio. Polina aprieta la mano que Natalia
tiene aún en su hombro y hace ademán como
de abrazarla, pero se separa. Sin mirarse, van juntos
a la ventana.
Natalia: ¿Mañana es domingo?
Polina: Sí. ¿Por qué?
Natalia: Por nada. Los días corren como perros
rabiosos. (Permanecen en pie junto a la ventana).
Claudia: (Mira cautelosamente desde la puerta de
su cuarto, Trae bajo el brazo un bulto de ropa, y en
la mano un maletín. Se esconde. Luego sale sin nada).
¿Qué estáis contemplando?
Natalia: La luna.
Claudia: Yo me voy a dormir a casa de Dunia.
Está sola. Su tía se ha marchado al campo. (Silen-
cio). ¿Y mi amado esposo, no ha venido? ¿No lo
habéis visto?
Natalia: No.
Claudia: Eso quiere decir que está en el bar. Me
voy. Adiós. (Va a su cuarto).
Polina: Y yo también. Me voy a la cama.
Natalia: Que descanses. (La sigue con la mirada
ceñuda. Va a la tienda, se envuelve en el chal y desaparece).
Dunia: (Entra de la cocina, llama sigilosamente al
cuarto de Claudia, que sale al umbral, y cuchichean
ambas). Échame la ropa por la ventana, que yo se la
echará a él por la tapia.
Claudia: ¿Pero él está esperando?
Dunia: Claro que está esperando. Aligera tú.
(Toma el bulto que le da Claudia y sale, Natalia las
observa desde la tienda).
Kemskoi: (Desciende la escalera en traje de dormir,
con un gorro de seda negra). ¡Natalia!... ¡Glinkin!
No hay nadie. Cuando más falta hacen, nadie.
¡Qué oscuridad! ¿Estamos por las economías? (Va a
la ventana y grita). ¡Natalia!... (Se dirige a la cocina).
Baroba: (Sale de la cocina). ¿Estás desvelado,
verdad? ¡Ah, la vejez! ¡Dichosa vejez!
Kemskoi: ¿Pero no hay nadie aquí?
Baroba: Están todos en el jardín. Anda, que iré
contigo. Tengo que decirte una cosa. Las malas lenguas
se desatan contra mí. Y yo... (Salen).
Claudia sale de su cuarto con la ropa, pero retrocede
precipitadamente viendo que entran Yefimov y
Glinkin, ambos bebidos.
Glinkin: Ese vejete del demonio no nos ha visto.
¡Uf, qué vida! ¡Por veinticinco rubios al mes, trabajando
doce horas al día!... ¡Qué asco!
Yefimov: (Sombrío). Todos vivimos mal... Y hay
quien, encima de ello, tiene otras preocupaciones.
(Pausa). Bien dice el refrán: "¿Cuál es el mayor dolor?
El amor".
Glinkin: ¡El amor! El amor es un negocio. (Se
sienta a la mesa, levanta el centro de china hacia la
luz y lo vuelve a dejar en su sitio. Sonríe. Saca del
bolsillo una lente y se la pone en el ojo como un
monóculo). ¡Es extraordinario!
Yefimov: Nada de extraordinario. Todos sueñan.
Pero casi ninguno sabe lo que necesita. Los hombres
quieren ser mandados: -Esto se puede hacer.
-Esto no se puede hacer. -¡Ah, si yo fuese!... (Mirando
el reloj). ¿Dónde diablos se habrá metido
Lusghin? Debía estar aquí ya. Oye, Glinkin, si yo
comprase esta casa (silbando), ¡al infierno los inquilinos!
Kemskoi el primero. Como lo oyes. Yo sé,
ciertas cosas... Pero me guardo bien de decirlas...
Glinkin: No las digas. No es necesario. (Tararea).
"Nuestra vida esta llena de milagros increíbles".
Yefimov: Ya no se usa el monóculo.
Glinkin: ¿Qué dices?
Yefimov: Digo que ya no se usa el monóculo.
Glinkin: De estas cosas no sabes una palabra.
Yefimov: Pues no se usa. Además, que eso no es
un monóculo: es el cristal de un reloj de señora.
Glinkin: Eres un imbécil.
Yefimov: (Levantándose). No tanto. No tan imbécil
como te figuras. (Va a su cuarto). ¡Claudia!
Glinkin: (Toma de la mesa la moneda de oro).
¡Encanto! ¡Gloria!
Natalia: (Acercándosele por detrás). ¡Déjala donde
estaba!
Glinkin: (Asustado, sobresaltándose, se quita el
lente. Después, riendo, abraza a Natalia, estrechándole
la cintura). ¡Natalia! ¿Eres tú quien hace esto?
¿Sí? Muy bien. Pero que muy bien. Deja que te dé
un beso.
Natalia: (Rechazándolo). Pon esa moneda en su
sitio.
Glinkin: ¿Por qué? (Se encoleriza). Tú estás
acostumbrada a hacer tus caprichos, alma mía. Pero
¿sabes que puedo hartarme?
Natalia: ¡Vete!
Glinkin: Pero, oye, ¿qué quieres decir?
Natalia: Que te vayas, idiota.
Glinkin: (Amedrentado). Pero, bueno, ¿qué es
esto? Tú la pones aquí y luego la pagas conmigo.
Además, ¿qué tiene de particular que yo...? Y sobre
todo, para que lo sepas, no estoy dispuesto a consentir...
Mi dignidad...
Natalia: (Separándose de él). Eres un verdadero
guiñapo.
Glinkin: (Yendo hacia ella). Tú olvidas quién eres
y quién soy.
Natalia: Márchate, márchate, o te escupo a la cara.
(Corre escaleras arriba).
Glinkin: (Perplejo). Pero, bueno; pero ¿estás loca?
¿Qué significa todo esto?
Kemskoi: (Seguido de Baroba, gesticulando, con
grandes muestras de disgusto). ¡Basta! He dicho que
te pagaré, y basta. No hay que hablar más ni de eso
ni de nada, ¿oyes?
Baroba: Vaya si hay. Tienes que pagarme además
las dos letras de ochenta rublos. Y tienes que enterarte
de lo que sucede en tu casa. Créeme. Aquí la
única persona que no te engaña soy yo. Yo, que sigo
siendo la misma. Tu Baroba de siempre.
Kemskoi: (Alarmado, mira en torno). Pero ¡cómo
eres! Delante de tanta gente...
Baroba: ¡Ah, bien! Me callo. Punto en boca. Pero
ese corazoncito late aún. Y yo estoy en el mundo
para algo.
Kemskoi: Bueno, ¿pero quieres callar? Es preciso
que te calles.
Baroba: Precisamente; lo que es preciso no se
evita. No se puede engañar ni a Dios ni a la verdad.
Se puede engañar a todo el mundo, a todos los
hombres, menos a la verdad. Prueba a engañar a la
verdad, y verás.
Kemskoi: (Detiene a Glinkin, que intenta subir la
escalera). ¿Qué hacías ahí? ¿Escuchar lo que no te
importa?
Glinkin: (Sacando unos papeles de la cartera).
Traía la firma del juzgado. Dos providencias en la
causa de Antón Kraief.
Kemskoi: ¿Hay que firmar? Dame la estilográfica.
(Se sienta en la mesa. Glinkin le da la estilográfica, y
Kemskoi firma). Mañana se los llevas al procurador.
Claro que hay algunos errores Pero, en fin. Búscame
a Natalia.
Baroba entra en el cuarto de Yefimov.
Glinkin: Natalia está arriba, en su cuarto.
Kemskoi: Llámala.
Glinkin: Hemos tenido una cuestión. Y precisamente
quería decirle a usted...
Kemskoi: Si, si... Cuando uno es educado no tiene
cuestiones con señoritas como Natalia. No se
puede ser un grosero, amigo mío.
Kemskoi: (Viendo a Polina, que sale de su cuarto,
vestida de blanco). Pero ¿cómo? ¿Es usted, Polina?
¿Adónde va?
Polina: A hacer una visita.
Kemskoi: ¿A estas horas una visita? ¡Hum!... Me
parece que está usted dando un ejemplo... poco...
poco ejemplar. Sobre todo para Natalia. Todos estos
inquilinos... Ese, afeitado, que se dice inventor...
Ese otro, de la herencia fantástica...
Polina: Bueno, pues yo me voy. Adiós.
Yacoliev: (A la puerta de la cocina). ¿Adónde
vas?
Polina: A casa de una amiga.
Yacoliev: (Avanzando). ¿Qué amiga, si tú no tienes
amigas?
Polina: Sí. Tengo una.
Yacoliev: Mientes... Y te has puesto de gran gala.
Tú... (La aferra por los hombros. Ella lo rechaza).
Kemskoi: (Interponiéndose). Oye, oye, Yacoliev...
Quieto... No son modos de tratar a una mujer.
La culpa es tuya; tú eres viejo y ella joven. Además,
tú admites aquí a ciertos inquilinos galantes... Y debieras
pensar en que Natalia es una señorita.
Yacoliev: Permítame.
Kemskoi: No, escúchame, que ahora hablo yo.
Mi propósito es que viviéramos todos en paz, tranquilos,
como en familia. La casa es mía. Yo soy
viejo y necesito de reposo. Tú debías tener todo en
cuenta. Y no lo tienes. Además, Natalia...
Yacoliev: ¿Quién es Natalia?
Kemskoi: ¿Cómo? Pero ¿qué quieres decir?
Yacoliev: ¡Es mi hija! ¡Mi hija!
Kemskoi: ¿Y qué?
Yacoliev: Nada más que esto: que es mi hija.
¡Mía! ¡Mía!...
Kemskoi: Me parece que tú has bebido más de lo
corriente.
Yacoliev: ¿Bebido? Veneno es lo que he bebido.
Kemskoi: Oye, oye... ¿Qué quieren decir esas palabras?
Tú no eres un mal hombre; yo, tampoco. Y,
sin embargo, las cosas no marchan.
Yacoliev ¿Qué cosas son las que no marchan?
Kemskoi: Tú no logras que la familia viva satisfecha.
Todos se me quejan de ti...
Yacoliev: ¿Y si yo, señor mío, los enviase al diablo
a todos? ¿Qué diría usted?
Kemskoi: (Se yergue furibundo, pero al verlo tan
miserable y sucio, exclama). Eres un cerdo, compadre.
Yacoliev: (Trémulo de ira). ¿Un cerdo y soy
compadre tuyo? ¿Cómo es posible? (Ríe).
Kemskoi: (Dejándose caer en la silla). Eres... ¡Ya
no sé lo que eres!...
Natalia: (A Yacoliev). Basta ya. No tiene usted
derecho a insolentarse con mi padre.
Yacoliev: (Dando un salto atrás). ¿Con quién?
¡Ah, es que tú!
Natalia: Demasiado lo sabe usted que él es mi
padre.
Kemskoi: (Se alza, gritando), ¡Natalia! Pero ¿por
qué lo has dicho? ¡Dios mío! Soy yo quien debía
decirlo. Esperaba el día de tu cumpleaños. Un mo-
mento digno y solemne. No un instante como éste,
entre escándalos y gentuza.
Yacoliev: (Con desprecio). ¡Viejo idiota!
Natalia: (A Yacoliev). He dicho que no le insulte
usted.
Kemskoi: ¿Lo oyes, Natalia? ¿Oyes lo que ha dicho?
Yacoliev, junto a la alacena, ríe con risa convulsiva
que suena a llanto, en su característica postura en
cuclillas. Polina se le acerca silenciosamente. Baroba,
Yefimov y Claudia miran desde la salida, Glinkin
se pasa la mano por los cabellos, como quien se
dispone a realizar un acto heroico.
Natalia: (Acariciando a Kemskoi). Vamos, papá.
Kemskoi: ¡Veinte años esperando, esperando la
revelación del secreto, y tú, en un instante, lo publicas!
Natalia: Pero, papá. Si no es secreto. Si todo el
mundo lo sabía que soy tu hija...
Yacoliev: (Gritando). Todo el mundo. sí... Y yo
también. Yo también lo sabía. ¡Je, je, je! (Su inesperado
y recio gritar impresiona a todos. Silencio).
Baroba: (Cuchichea, pero en forma que la oyen).
¡Qué lástima, Dios mío! ¡Qué lástima!
Natalia: (A Baroba). Y tú, vete. Que yo no vuelva
a verte más aquí.
Baroba: Pero ¿por qué?
Yacoliev: Permíteme. ¿Y yo, qué soy aquí, en esta
casa?
Natalia: (A Baroba). ¡Largo!
Baroba: Está bien. Ya me voy. (A Kemskoi).
Quedamos en que me pagará usted las letras. Y usted,
Natalia, que disfrute con salud el nuevo apellido...
Y que os sienten bien mis patos, que los pagué
de mi bolsillo, para que lo sepas...
Natalia: ¡Bruja!
Baroba: Y tú, Polina, ten cuidado... Te devorarán
como han devorado a mis patos. ¡Pobrecillos! (Sale
riéndose).
Polina: (Tocando en el hombro a Yacoliev). Escúchame.
Yacoliev: (Dando un salto atrás). Vete tú también,
víbora. Idos todos... Afuera todos... Quiero
estar solo.
Polina: Adiós todos. (Se dispone a marchar).
Yacoliev: ¿Adónde vas?
Polina: (Se detiene y lo mira). ¿Qué?
Yacoliev: ¿Vas con tu amante? Vete, quítate de
mi vista.
Polina se sitúa junto a la ventana. Los demás salen.
Glinkin desaparece en el cuarto de Yefimov. Luego
sale riendo en silencio, pero groseramente.
Yacoliev: (A Polina, mirándola asombrado y escudándose
tras la mesa). ¿Qué significa esto ahora?
Polina: (Con amargura irónica). Salvador mío...
Porque tú eres mi salvador, ¿verdad?
Yacoliev: (Receloso, murmura). Bien, ¿y qué?
¿Qué quieres decir con ello?
Polina: Tú me salvaste de la ruina,
Yacoliev: Te salvé, sí... ¿Qué hubiera sido de ti
sin mi ayuda? Serías a estas horas una trotacalles, un
pingajo...
Polina: Cierto, cierto, Tuviste compasión de mí,
me recogiste, me amparaste. Yo era eso... un pingajo...
Y por ti he sido una mujer, con su marido,
con su hogar...
Yacoliev: (No advierte la ironía y está propicio a
conmoverse). Yo fui a ti con el corazón en la mano,
y ahora tú...
Polina: (Con mucha calma y feroz energía). Miserable...
¿Quieres saber toda la verdad, toda mi verdad?
Pues es ésta: ¡miserable, miserable! (Sale).
Yacoliev: (Estupefacto, la sigue con la mirada, sofocado
por el espanto y la cólera. Va a la alacena, se
vierte de la botella un vaso de aguardiente y bebe.
Después, otro vaso y lo apura. Entorna los ojos y
comienza a darle vueltas entre los dedos a un botón
de la chaqueta. Se sienta. Bisbisea). No tengo necesidad
de ninguno. Dios me ha librado de todos vosotros,
gentuza... (Hace una mueca, se extrae con el
dedo las lágrimas y las mira al través, y luego enjuga
el dedo en la rodilla). No tengo necesidad de ninguno.
El Señor no ha querido considerarme como una
de sus criaturas... No, no... (Alza el dedo bañado en
lágrimas, lo contempla y se lo enjuga en los cabellos.
Se dirige a la ventana y grita). ¡Polina!... ¡Polina! (Al
advertir el tiesto con flores, lo empuja a la calle). ¡Al
diablo las flores! ¡Al diablo todo! (Va a la alacena,
bebe aún y luego se retira a un rincón).
Claudia sale de su habitación, seguida de Glinkin,
muy agitada y conteniéndose a duras penas.
Glinkin: (Preocupado). Sin embargo, ¿me quieres
explicar...?
Claudia: (Impaciente). Pero ¿no entiendes? Natalia
no es mujer para ti. Es orgullosa, caprichosa; no
piensa más que en lujos... Además, ¿qué dote le da
Kemskoi? ¿Esta casa? Pero si esta casa vale menos
que un trineo.
Glinkin: Eso es verdad. Entonces, crees que Dunia...
Sí, lo de Dunia es una idea.
Claudia: No es un idea; es un negocio. Dunia es
rica y te aceptará encantada, créeme. (Se pone a escuchar
junto a la puerta de su cuarto). Esa gente no
habla más que de la herencia. Lusghin es un hombre
misterioso, astuto... (Se retuerce las manos de impaciencia
y mira el reloj).
Glinkin: Sé de sobra por qué tienes tanto interés
en que yo me case con Dunia... Porque Ivanov te
galantea y has tenido una gresca con él...
Claudia: (Con desprecio). Estás enterado... Como
si no se pudiese tener grescas con un hombre casado...
Al contrario, es más interesante.
Glinkin: (Recomponiéndose ante el espejo). Yo
me casaré; pero Ivanov intentará engañarme con
Dunia.
Claudia: El a ti y tú a él... ¿Qué importa quién y
qué produce el engaño?... Lo mismo da Ivanov que
otro...
Glinkin: Claro, tú qué vas a decir... Procuras disculpar
el engaño, por lo que pueda suceder.
Claudia: (Saca dinero del bolsillo y lo cuenta).
Desde luego, no soy ninguna monja. Sólo las monjas
viven sin amor, y aun así... sabemos de muchas
de ellas... (Entorna los ojos, pensativa). ¡Qué película
tan hermosa la de esta tarde! Conmovedora
hasta llorar. ¡Qué expresión tan extra ordinaria tenía
el protagonista al saber la traición de su mujer! ¡Qué
tristeza tan terrible en los ojos! Y cómo le temblaban
los labios... ¡Ah! (Suspira hondamente; permanece
abstraída, con las manos cruzadas detrás del
cuello, sonriendo como a un ideal invisible). Se necesita
mucho ingenio para dar a la gente, sin palabras,
la sensación de que se sufre.
Glinkin: (Irritado), ¿Ingenio? ¿Hay nada más vulgar
que sufrir?
Claudia: (Con exaltación). Ah, no. Perdona. Un
artista sin talento, por mucho que sufra, no logra
conmover, al público. Todo esto es obra del cine.
Antes que hubiera cine el verdadero arte no existía.
Pero las mujeres de esta casa, ¿dónde están? Los
viejos han cargado con todas.
Glinkin: Las mujeres deben residir en casa. Son
animales domésticos.
Claudia: (Con desprecio), ¡Qué ingenioso! (Se
aproxima a la puerta y escucha).
Natalia: (Desciende un tramo de la escalera).
Claudia, trae en seguida hielo de la cocina. (Desaparece).
Claudia: Vaya. ¿Otra novedad? ¿Qué habrá ocurrido?
(Va a la cocina).
Glinkin va a la mesa, sube la luz, mira ceñudo, tantea
con las manos la pantalla. Yefimov entra radiante,
medio ebrio, conduciendo de la mano a
Lusghin, que aprieta contra el pecho una abultada
cartera, sonríe y camina a pequeños brincos.
Yefimov: (Extasiado). Lo he convencido. Declarará
inmediatamente quiénes son los herederos. Lo
dirá todo.
Lusghin: (Excitado). Lo diré todo, todo...
Glinkin: (Escéptico). Me parece que a los dos os
falta un tornillo. (Indica la cabeza).
Yefimov: A ti sí que te falta.
Lusghin: ¿Dónde está?
Glinkin: ¿Quién?
Lusghin ríe, guiñando amigablemente.
Glinkin: (Alarmado). ¿Natalia? ¿Sí? ¿Es ella? Oiga
usted...
Claudia: (Entrando con un plato en la mano). No
mover tanto ruido; creo que el juez se siente mal.
Yefimov: (Curioso), Pero ¿grave? ¿Para morirse?
Glinkin: (Se agita, excitadísimo). Llama a Natalia.
Probablemente la heredera es ella.
Yefimov: No se sabe. (Restregándose las manos).
¡Cualquiera sabe!...
Claudia: (Mira con gran curiosidad a Lusghin, el
cual, sentado a la mesa, saca de la cartera folletos de
inserciones, carteles, reclamos, etc., y murmura palabras
entre dientes). Pero ¿qué hace este hombre?
(Corre arriba).
Stogov viene de la cocina, se sitúa junto a la ventana,
al lado de la alacena, y observa con aire grave a
Lusghin.
Glinkin: (A Lusghin). ¿Para qué sirve todo eso?
Lusghin: A mí, de nada. Yo no necesito.
Glinkin: ¿Son inserciones de reclamos?
Yefimov: (Separándolo). No lo perturbes.
Claudia desciende la escalera aprisa, y tras ella Natalia,
despacio. Stogov se adelanta y la conduce a la
ventana.
Stogov: (A Natalia). Hay que tener cuidado con
ese. (Por Lusghin). O es un loco o es un farsante.
Natalia: (Disgustada). Eso vamos a verlo en seguida.
(A Lusghin). ¿Qué, encontró usted ya los herederos?
Lusghin: (Sobresaltado). Sí, sí... Los encontré.
(Rebusca nervioso en los bolsillos).
Natalia: Bueno, ¿y quiénes son?
Lusghin: (Masticando). Usted... Todos... En seguida.
Yefimov: ¿Qué es eso de todos?
Lusghin: (Ha encontrado, al fin, en los bolsillos la
moneda de oro, y la muestra en alto, gritando).
¡Aquí está la herencia! ¿La ven ustedes? Aquí está.
Glinkin: (Se alza en la punta de los pies, mira la
moneda, mira después a todos, asustado). Pero ¿qué
significa esto? Esa moneda me la ha ganado a mí en
el juego. A no ser que se trate de otra.
Stogov: (A Natalia). ¿Por fin, usted?
Natalia: (Volviendo la espalda a Stogov). No
comprendo.
Stogov: (Por Lusghin). Este hombre... Este hombre...
Lusghin: (Sonríe estúpidamente, mira la palma de
su mano y murmura). Esto basta para todos... ¡Para
todos! (Aprieta el puño, lo agita y chilla). Se puede
matar al propio hijo... como Abraham a Isaac... Se
puede vender a Cristo por unas monedas de plata, y
ésta es de oro... O-ro... (A Natalia). Véala. A ti primero.
Tómala. (Canturrea). E sarai regina del mondo.
(Natalia retrocede unos pasos, alejándose). ¡Para
ti, para tu propio hijo!...
Stogov: (Acercándose a Lusghin). A ver. Déjeme
que la mire.
Lusghin: No. A ti, no.
Stogov: (Le abre el puño con facilidad, mira la
moneda y luego, sonriendo, le dice a Natalia). Es
falsa. Positivamente está loco.
Lusghin: (Dándole puñetazos en el hombro).
Dámela. No estoy loco. Dámela.
Stogov: (Devolviéndole la moneda). Oiga,... ¿No
se encuentra usted bien?
Lusghin: Tú estás loco... Todos estáis locos.
Stogov: ¿De modo que ésta es toda la herencia?
¿Y no hay otra?
Lusghin: Para ti, no... Vete... ¡Echarlo de aquí!
Yacoliev: (Entra con la chaqueta y la camisa arrugadas,
los cabellos revueltos, con un hipo de borrachera).
Pero ¿queréis callar?... ¿No podré estar
tranquilo en mi casa? ¡Afuera todos!
Natalia: (A Lusghin). Escúcheme. Usted necesita...
Lusghin: Yo no necesito nada. Todo es de usted.
¿Y el hijo? ¿Dónde tiene al hijo? ¿Y la conciencia?
¿Dónde tiene la conciencia? (Hace ademán de lanzarse
contra Natalia, y Stogov lo aferra).
Yacoliev: (Hipando.). ¡Afuera todos!
Lusghin: (Lucha con Stogov, se desase de él, corre,
se mira en el espejo, se detiene y chilla al ver su
propia imagen). Ahí está... Prenderlo... Atadlo bien...
Me persigue toda la vida... Prenderlo. .
Stogov: (Lo aferra de nuevo, echándolo sobre el
diván). Un médico... Traigan toallas, servilletas...
Hay que atarlo.
Natalia corre a la alacena y comienza a echar fuera
servilletas y toallas, que Claudia recoge y entrega a
Stogov. Yefimov explica en voz baja a Yacoliev lo
sucedido antes. Glinkin intenta ayudar a Stogov a
atar a Lusghin, pero éste se ha calmado ya.
Yacoliev: (Se acerca al sofá y mira sin comprender).
Pero ¿quién manda aquí? ¿El diablo? Y yo, ¿no
soy nadie en mi casa?
Ivanov: (Entra excitadísimo y se encamina con
paso militar a Yacoliev). Escuche... Vengo a decirle
a usted... (Mira el rostro sin expresión del alcohólico
y hace una seña con la mano).
Yacoliev: (Riendo). Aguarda... Antes quiero ver
quién gana el pleito...
Natalia: (Corriendo hacia Ivanov). ¿Sucede algo?
¿Acaso es que Polina...? Hable pronto.
Ivanov: (Abriendo los brazos). Se ha arrojado al
paso del tren.
Natalia: ¡No!
Stogov: ¿Muerta?
Claudia solloza. Glinkin, sentado en el diván a los
pies de Lusghin, permanece alelado, con la boca
abierta.
Yacoliev: (A Ivanov, indicándole a Stogov).
Préndalo... bajo mi responsabilidad.
Stogov se dirige a la cocina.
Natalia: (Sujetándolo de un brazo). ¿Adónde va
usted? (Stogov se detiene, encogiéndose de hombros).
Lusghin: (Se incorpora, se sienta, contempla sus
manos ligadas, mira a los demás y grita). ¿Han preso
a ese canalla? ¿A mi implacable enemigo? ¿Por qué
me habéis atado a mí y no a él?
Ivanov: (A Natalia). Pero ¿está loco o se hace el
toco?
Natalia desliga las manos de Lusghin. Junto, a ella,
Stogov observa atentamente al loco.
Lusghin: (Agitando los brazos, los estira). Ah...
Por fin... (Busca en los bolsillos, saca una moneda
de cobre y la ofrece a Natalia). Se lo ruego. Aquí
está todo...
Glinkin: (A Yefimov). Parece una moneda de cobre.
Lusghin: Todo el mundo, sí... El mundo entero...
Estrellas, medallas, mares, buques. Todo el comercio.
Toda la industria. Toda la riqueza. (Canturrea).
"E sarai regina del mondo".
Natalia: (Mira a Stogov con aire interrogante).
¿Oye usted? Stogov: (incrédulo, sarcástico). Usted,
Lusghin, ha enloquecido con demasiada inteligencia.
No sabe fingir.
Lusghin: (Lo contempla y calla un instante. Todos
callan, esperando. Lusghin rechaza ligeramente
a Stogov). No, no eres tú... No es él... Vete. (Alarga
nuevamente la moneda a Natalia). Tómela... Aquí
está todo. (Aprieta la moneda en el puño, levanta el
brazo). El mundo entero... Todo huevo de pez
quiere ser pez. Y no un pez cualquiera, sino lubina.
¿No es así? (Quiere otra vez golpear a Natalia, impidiéndolo
Stogov, que lo aferra. Se calma de
pronto y ríe bajo. Todos callan, y en el silencio, con
orgullo, suena la voz de Yefimov).
Yefimov: Es posible que haya sido yo, con mis
bromas, quien lo ha hecho enloquecer.
Lusghin: (Indicando el espejo). Parece un hombre.
Ha arruinado toda mi vida... (Alzando la voz).
Ha maltratado a mi hijo.... a mi mujer... Fingía co-
nocer las leyes inmutables. Ha engañado a la misma
verdad... a toda la verdad...
Yacoliev: (Hipando en su borrachera). Peor es
engañarse a sí mismo. Ese es el irremediable suplicio
humano. Tener una conciencia que no es propia,
sino de los demás... Que no es auténtica, sino falsa.
Y que circula, sin embargo.
Telón
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Через час. Из угла, из своей комнаты, вышла П о л и н а, погасила на столе огонь лампы, комната освещается луною через окно, верхняя часть лестницы - светом из открытой двери Наташиной комнаты. П о л и н а подошла к двери магазина, отступила.
П о л и н а. Кто это? Клавдия - ты?
Н а т а ш а (выходит, кутаясь шалью). Это - я.
П о л и н а. Что ты - в темноте?
Н а т а ш а. Сижу, смотрю на улицу, там светло, луна. (Положила руки на плечи мачехи, шаль упала на пол.) Слушай, этот... Стогов - кто он всё-таки?
П о л и н а (вздохнув). Был хороший человек, а теперь - негодяй...
Н а т а ш а. Негодяй?
П о л и н а. Сама видишь. Я - не виню его, все - так!
Н а т а ш а. Негодяй, потому что разлюбил тебя?
П о л и н а (не сразу). Почему ты говоришь - разлюбил? Ведь вот он нашёл меня, явился...
(Молча смотрят друг на друга. Полина снимает со своих плеч руки Наташи - кажется, что она хочет обнять себя её руками, но затем отталкивает их. Идут рядом к окну, не глядя друг на друга.)
Н а т а ш а. Завтра - воскресенье...
П о л и н а. Да. А - что?
Н а т а ш а. Так. Дни бегут, точно испуганные собаки.
(Стоят у окна.)
К л а в д и я (осторожно выглянула из двери своей комнаты. Подмышкой узел, в руке - чемодан. Скрылась. Затем выходит без вещей). Чем любуетесь?
Н а т а ш а. Луной.
К л а в д и я. А я иду к Дуне, ночевать. Она - одна. Тётка её уехала дачу продавать. (Молчание.) Муженьком моим не пахнет? Не видали его?
Н а т а ш а. Нет.
К л а в д и я. Значит - в трактире. Ну, прощайте! Иду. (Ушла в свою комнату.)
П о л и н а. Я тоже уйду, Наташа. Я - спать.
Н а т а ш а. Усни. (Нахмурясь, смотрит вслед ей. Идёт к двери магазина, подняла с пола шаль, набросила её на себя, скрылась в магазине.)
Д у н я (из двери кухни, осторожно стучит в дверь Клавдии, та - на пороге, шепчутся). Ты мне вещи в окно подай, а я их - через забор.
К л а в д и я. Он - ждёт?
Д у н я. Ну да! Скорее. (Взяла из рук Клавдии узел, ушла. Наташа выглядывает из магазина.)
К е м с к о й (спускается с лестницы, в халате, на голове - шёлковая чёрная шапочка). Наташа! Глинкин! Кто-нибудь есть тут? Никого, когда нужно. Темнота. Экономия. Всегда были люди, но никогда они не были так отвратительны. (Кричит в окно.) Наташа! (Идёт в кухню.)
Б о б о в а (нарядно одетая, из кухни). Не спишь - ходишь? Эх, старость!
К е м с к о й. Никого нет...
Б о б о в а. Ночь всех в сад выманила. Идём, провожу. У меня, батюшка, дельце к тебе. Блудливые языки говорят про меня...
(Ушли. Клавдия вышла из своей двери с вещами, но тотчас бросилась назад. Ефимов и Глинкин с портфелем, выпивший. Ефимов тоже нетрезв.)
Г л и н к и н. Не заметил нас, старый чёрт. Вот - жизнь! За двадцать пять рублей работаю до поздней ночи, а?
Е ф и м о в (мрачно). Все живём плохо. У меня, брат, тоже... кошки в душе. Да. Правильно говорят: любовь - мученье...
Г л и н к и н. Это - когда глупо говорят. Любовь - дело государственное. (Сел к столу. Поднимает кружок под лампой, быстро опустил. Улыбается. Вынул из кармана стекло, вставил в глаз.) Удивительно.
Е ф и м о в. Ничего удивительного нет. Ерунда всё. И - не всякий понимает, что ему надо. Людям надо приказывать: вот чего желайте, а иного не сметь! Если б я был... (Смотрит на стенные часы.) Где этот чёрт Лузгин? Хотел придти... (Свистит.)
Г л и н к и н (блаженно улыбаясь, напевает). "Наша жизнь - полна чудес..."
Е ф и м о в. Теперь моноклей не носят.
Г л и н к и н. Что-с?
Е ф и м о в. Не носят моноклей теперь.
Г л и н к и н. Предоставь мне знать эти вещи, а?
Е ф и м о в. Не носят. И это - не монокль, а стекло от дамских часов, я вижу. Дёшево форсишь.
Г л и н к и н. Ты глуп!
Е ф и м о в (встал). Не очень. Нет, я не очень глуп. (Идёт к себе.) Клавдия!
Г л и н к и н (взял со стола монету. Поцеловал). Милая...
Н а т а ш а (подошла к нему сзади). Положи на место.
Г л и н к и н (испугался, вскочил, выхватил стекло из глаза. Смеясь, обнял Наташу за талию). Наталия - и так далее. Это - ты делаешь, да? Это очень мило. Дай щёчку...
Н а т а ш а (оттолкнув его). Положи монету на место.
Г л и н к и н. Но - почему? (Сердится.) Ты всё - капризничаешь, душа моя! Это может надоесть мне.
Н а т а ш а. Пошёл прочь!
Г л и н к и н. Позволь - что такое?
Н а т а ш а. Пошёл прочь, идиот!
Г л и н к и н (оробел). Но - что ж тут такого? Ты положила - я взял. В чём же дело? Наконец, я не могу допустить, чтобы ты кричала на меня... Моё достоинство... Я скажу Кемскому, что ты невозможна...
Н а т а ш а (отходя от него). Ничтожество ты...
Г л и н к и н (идя за нею). Ты забываешь, что я - дворянин, и в наше время, когда мы единственно...
Н а т а ш а. Уйди! Я тебя ударю... (Бежит вверх по лестнице.)
Г л и н к и н (растерянно). Послушай... Что ж это? Чего ты хочешь?
(Кемской и Бобова идут.)
К е м с к о й (брезгливо отмахиваясь). Ну, довольно, не надо! Я сказал: заплачу тебе. Не надо это - сплетни и всё...
Б о б о в а. Как - не надо? Надо, милый! И заплатить мне по векселю надо, и знать, что в доме делается, надо тебе. Ты - верь мне. От кого, кроме меня, непорочную ласку увидишь ты? Я тебя знаю, я тебя помню, каков ты сокол был. Двадцать-то годков спустя... Помнишь, как ты со мной на пароходе знакомство свёл. Какова была я...
К е м с к о й (оглядываясь). Ф-фу, какая ты!.. Тут люди везде, а ты...
Б о б о в а. Ну, не буду, не буду... Ну, молчу! А ведь сердечко-то твоё, старенькое, последние дни-ночи доживая, оно ведь не умолкнет, оно не онемеет...
К е м с к о й. Нет, это... чёрт знает что! Это же необходимо кончить... необходимо!
Б о б о в а. То-то вот! Необходимое, брат, не обойдёшь, нет! Бога - не обойдёшь, правды - не обойдёшь! Всё, всех людей обойти можно, а правду обойди-ка? Она - не обходима, да, да, милый! Обойди её, попробуй, и заплутаешься...
К е м с к о й (заметив Глинкина, который зажигает лампу). Ну что? Что стоишь? Стоит и... слушает!
Г л и н к и н (вынимая бумаги из портфеля). Вот, протоколы допроса и ваше заключение по делу Краевых.
К е м с к о й. Ну, что же? Надо подписать! Перо! (Садится к столу. Глинкин даёт ему перо. Подписывая бумаги.) Завтра отнесёшь прокурору. Вероятно, ошибки, ошибки у тебя. Ты, брат, небрежен, да! Найди Наташу...
(Бобова ушла в комнату Ефимовых.)
Г л и н к и н. Она - у себя...
К е м с к о й. Позови.
Г л и н к и н. Я с ней поссорился. Я хочу сказать вам, что она...
К е м с к о й (с досадой). Знаю, знаю! С такими девушками - не ссорятся, если ведут себя умно... Иди... Поссорился... Ты, братец, не глупи...
(Полина в белом платье выходит из своей комнаты, оглядывается.)
К е м с к о й. Это - вы? Куда это вы?
П о л и н а. В гости.
К е м с к о й. Так поздно? Гм... Я нахожу, что ваше... Ваш пример вреден для Наташи. Все эти постояльцы... этот бритый... Бобова говорит, знаете, что он и вы...
П о л и н а. Прощайте.
Я к о в л е в (в двери кухни). Куда?
П о л и н а. К знакомой.
Я к о в л е в (оглядывая её). Какая - знакомая? У тебя нет знакомых.
П о л и н а. Есть. Одна.
Я к о в л е в. Врёшь! И - нарядилась? Ты... (Схватил её за плечи, она его отталкивает.)
К е м с к о й (подошёл). Послушай, Яковлев, это - невозможно. Ты сам виноват, ты стар, она - молода. Ты поселил тут... разных... Наташа тоже молода и неопытна...
Я к о в л е в. Позвольте...
К е м с к о й. Нет, подожди, я говорю, я! Я хотел семейно и тихо всё это... Это - мой дом. Я стар, мне нужен покой. Ты должен считаться с этим, а ты... Тут Наташа...
Я к о в л е в. Наташа - кто?
К е м с к о й. То есть - как это - кто?
Я к о в л е в. Она - дочь моя? Моя дочь?
К е м с к о й. И... и что же?
Я к о в л е в. А - вот это самое! Моя?
(П о л и н а стоит у окна, смотрит на них.)
К е м с к о й. Ты, кажется, выпил?
Я к о в л е в. Выпил? Да! Яду выпил!
К е м с к о й. Послушай, что же это? Ты - добрый человек, и я добрый. И вот, у нас нехорошо.
Я к о в л е в. Что - нехорошо?
К е м с к о й. Ты не можешь прилично устроить семью. И всем с тобой скучно, тяжело...
Я к о в л е в. А если я вас, барин, к чертям пошлю, к самым отдалённым, а?
К е м с к о й (выпрямился, смотрит грозно, - а беспомощен и жалок). Свинья ты, братец...
(Наташа на лестнице, Глинкин - сзади её, ступеней на пять выше, очень растерянный.)
Я к о в л е в (яростно). Свинья, а вам - братец? Как же это, а? Хэ-хэ! Как же-с?
К е м с к о й (падая на стул). Ты... я не знаю что!..
Н а т а ш а (Яковлеву). Вы не смеете так грубо говорить с моим отцом...
Я к о в л е в (отшатнулся). Что? С кем?..
Н а т а ш а. Вы знаете, что он - мой отец...
К е м с к о й (вскочил, кричит). Наташа - зачем? О, боже мой! Это я должен был сказать - я! Я ждал момента... Это надо было сказать торжественно. Я готовился ко дню твоего рождения. А не в такую минуту, когда скандал, чужие люди кругом... и - вообще. Нужно шампанское! И подарок тебе...
Я к о в л е в (презрительно). Старый дурак.
Н а т а ш а. Не смейте, вы!..
К е м с к о й. Ты слышишь, Ната? Вот что ты сделала!
(Яковлев стоит у буфета и смеётся рыдающим звуком. Полина тихо подвигается к нему. Бобова, Ефимов, Клавдия - смотрят из двери. Глинкин у лестницы, взбивает волосы: у него вид человека, готового совершить подвиг.)
Н а т а ш а (гладя голову отца). Как это грустно всё, как нехорошо...
К е м с к о й (с отчаянием). Но ты сама виновата, что нехорошо! Я так обдумал всё... так внушительно... Сказать должен был я! Тогда всё было бы иначе. Был бы праздник.
Н а т а ш а. Молчите, отец.
К е м с к о й, Я двадцать лет думал о том, как это будет.
Н а т а ш а. Вы слишком долго думали.
К е м с к о й. И вот ты, дочь моя, отняла у меня лучший день жизни! Это - ужасно! Это... совершенно непоправимо...
Н а т а ш а. Весь город знает о том, что я - ваша дочь.
Я к о в л е в (орёт). Да! Весь! И я знал! знал! Всегда! Ха-ха-ха!
(Неожиданный крик его испугал всех. Молчание, слышен шёпот.)
Б о б о в а (шепчет громко). О, господи... Жалость какая...
Н а т а ш а (ей). Ты - иди вон! И чтобы носа твоего не видела я здесь...
Б о б о в а. За что?
Я к о в л е в. Позвольте! Я здесь - кто?
Н а т а ш а. Вон!
Б о б о в а. Ладно. Иду. (Кемскому.) О векселе-то не забудьте, барин. А вы, Наталья, - уж не знаю, как вас величать по батюшке... Вы моих уточек ели, да! Это не папаша стрелял, а я покупала, на мои бедные деньги, да-с! Не из лесу утки, а - с базара. (Идёт в кухню.) Прощай, Полина Петровна! Сожрут они тебя, как уточек моих сожрали...
К е м с к о й (держа дочь за руку). Какой ужас... Ты не знаешь, как всё это больно мне. Вычеркнут лучший день моей жизни...
Н а т а ш а (поднимая его). Идёмте.
П о л и н а (дотрагиваясь до плеча Яковлева). Послушай...
Я к о в л е в (отскочив от неё). Ты! Прочь! Змея! Кто ты мне? Все прочь! Теперь - я сам...
П о л и н а (кланяясь). Прощайте, добрые, люди... хорошие люди... (Идёт.)
Я к о в л е в. Куда?
(Полина остановилась, смотрит на него.)
Я к о в л е в. К любовнику? Уйди... Ползи, змея!
(Полина идёт, остановилась у окна. Все ушли. Глинкин - в комнату Ефимовых. Полина идёт назад, тихо и как-то неумело смеётся.)
Я к о в л е в (изумлён, отступает за стол). Это - что ещё?
П о л и н а (горестно, с иронией). Спаситель мой... Ведь ты - мой спаситель, да?
Я к о в л е в (смотрит на неё опасливо, бормочет). Ну? А - что же?
П о л и н а. Ты спас меня от гибели?
Я к о в л е в. И - спас! Куда бы ты без меня? На улицу? В проститутки?
П о л и н а. Да, конечно! А ты, добрый, пожалел меня, взял к себе, всё забыл, всё простил мне и меня заставил забыть всё, любил меня, нежил...
Я к о в л е в (не понимает её, готов растрогаться). Да, я к тебе всей душой, а ты...
П о л и н а (очень спокойно). Будь ты проклят, гадина! - вот моё прощальное слово! Будь проклят! (Идёт.)
Я к о в л е в (поражённо смотрит вслед ей, задыхаясь от злобы, от испуга, подошёл к буфету, налил из графина рюмку водки, выпил, налил ещё, тоже выпил. Закрыв глаза, откручивает пуговицу пиджака. Сел. Бормочет). Мне никого не надо... Освободил меня господь от вас, дьяволы. (Морщится. Снимает с глаз слёзы пальцем, рассматривает их, отирает палец о колено.) Никого у меня нет. И не признаёт меня господь за своего человека... не признаёт! (Поднёс палец к огню лампы, рассматривает слезу на конце пальца. Вытер слезу о волосы. Встал, подошёл к окну, кричит.) Палашка! Пелагея! Полина!.. (Высунулся в окно, опрокинул горшок с цветком, напутствует его.) К чёрту! Всё - к чёрту! (Подошёл к шкафу. Пьёт водку. Идёт к себе в угол. Клавдия из своей комнаты, за нею Глинкин. Клавдия взволнована, не находит себе места.)
Г л и н к и н (озабоченно). Всё-таки я хочу объясниться.
К л а в д и я (нетерпеливо). Оставь! Наталья - не жена тебе. Заносчива, капризна, театром бредит, а театр из моды вышел. Да и какое приданое даёт за нею Кемской? Дом этот? Дом этот - дешевле гроба...
Г л и н к и н (раздумчиво). Конечно, - Дуня Попова, это - идея.
К л а в д и я. Дело - а не идея! Дуня - богатая. Глупая. (Стоит у двери в свою комнату, прислушивается.) А эти - всё о наследстве болтают, Лузгин - тёмный мужчина, хитрый... (Ломая руки, смотрит на стенные часы.)
Г л и н к и н. Я знаю, почему ты хочешь женить меня на Поповой, - за ней ухаживает Иванов, а у тебя с ним роман.
К л а в д и я (презрительно). Догадался! Роман кружить и с женатым можно. Ещё - интереснее.
Г л и н к и н (охорашиваясь перед зеркалом). Я женюсь, а Иванов рога будет наставлять мне.
К л а в д и я. Он - тебе, а ты - ему. Не всё равно, кто рога наставит, Иванов или другой...
Г л и н к и н (вздохнув). Всё-таки ты для себя стараешься...
К л а в д и я (вынув из кармана деньги, считает). Я - не монахиня. Это монахини не для себя живут, да и то... (Задумалась, закрыла глаза.) Как замечательно в кинематографе было! До слёз хорошо! Какое он сделал изумительное лицо, узнав, что жена изменяет ему! Какая страшная печаль была в его глазах! И губы - дрожат, дрожат... ах!.. (Глубоко вздохнула, стоит, заломив руки за шею, мечтательно улыбаясь.) Великий талант нужен для того, чтоб люди поняли без слов, как ты страдаешь...
Г л и н к и н (с досадой). Это - вздор... Страдать - просто...
К л а в д и я (горячо). Ну, уж нет! Бездарный артист, как бы ни страдал, а плакать не заставит. Удивительно это - кинематограф! До него настоящего искусства и не было.
Г л и н к и н. А - романы? Забыла?
К л а в д и я. Роман - неделю сосёшь, а тут - полтора часа, и готово, сыта по горло. (Пауза.) Где это - женщины наши? Разогнали всех старики...
Г л и н к и н. Женщины должны быть дома, это - домашние животные.
К л а в д и я (презрительно). Пошутил! Эх ты... (Подошла к двери, прислушивается.)
Н а т а ш а (сбегая один марш лестницы). Клавдия, принеси льду с погреба, - скорей... (Исчезает.)
К л а в д и я. Что ещё там? (Уходит в кухню.)
(Глинкин подошёл к столу, приподнял лампу - смотрит нахмурясь, щупает скатерть рукою. Ефимов, сияющий, полупьяный, ведёт за руку Лузгина, тот, прижимая ко груди толстый портфель, тоже улыбается, подпрыгивает.)
Е ф и м о в (восторженно). Уговорил! Сейчас он объявит наследников... всё скажет!
Л у з г и н (возбуждённо). Всё, всё скажу!
Г л и н к и н (скептически). По-моему - у вас обоих неладно тут. (Указывает на свою голову.)
Е ф и м о в. Это - и у тебя. Этим не хвастаются.
Л у з г и н. Где она?
Г л и н к и н. Кто?
(Лузгин, подмигнув ему, смеётся.)
Г л и н к и н (тревожно). Наталья, да? Разве - она? Слушайте, вы, чёрт...
К л а в д и я (с тарелкой в руках). Вы бы не шумели, кажется, Кемской захворал.
Е ф и м о в (с любопытством). Умирает?
Г л и н к и н (суетится, взволнован). Клавдия, зови Наташу, должно быть, это она - наследница!
Е ф и м о в (потирая руки). Н-неизвестно!
(Клавдия заинтригованно смотрит на Лузгина, который, сидя у стола, вынимает из портфеля пачки газетных объявлений, афиши и бормочет что-то.)
К л а в д и я (бежит вверх). Ой, интересно как!
(Стогов вошёл из кухни, встал у окна за буфетом, нахмурясь наблюдает за Лузгиным.)
Г л и н к и н (Лузгину). Это - зачем вам?
Л у з г и н. Мне? Мне не нужно.
Г л и н к и н. Это объявления?
Е ф и м о в (оттолкнув его). Не мешай!
(Клавдия сбегает с верха, за нею медленно идёт Наташа. Стогов, выступив из-за буфета, подходит к ней, отводит её к окну.)
С т о г о в (озабоченно). Будьте осторожны! Он или с ума сошёл, или разыгрывает какую-то скверную комедию.
Н а т а ш а (сухо). Сейчас узнаем... (Идёт к Лузгину.) Ну, что ж, нашли наследников?
Л у з г и н (вскочив). Да! Да! Нашёл! (Судорожно шарит в карманах.)
Н а т а ш а. Кто ж это? Кто они?
Л у з г и н (бормочет). Вы! Все! Сейчас...
Е ф и м о в. Как же - все?
Л у з г и н (нашёл в кармане золотую монету, высоко поднял руку, показывает её всем, кричит). Вот - оно! Наследство... Видите? Вот!
Г л и н к и н (привстав на носки, смотрит на монету, потом на всех, испуган). Позвольте... это что же? Это - он выиграл у меня! То есть, это, может быть, другая...
С т о г о в. Вы её... нашли, да?
Н а т а ш а (отвернулась от Глинкина, Стогову). Я не понимаю...
С т о г о в. Это... странная игра!
Л у з г и н (ухмыляясь, смотрит на ладонь свою, бормочет). Тут - на всё хватит... на всех! (Сжал руку в кулак, трясёт им, кричит.) Сына родного можно... как Авраам Исаака... убить можно... Христа продали на серебро, а это - золото... Зо-ло-то! Вот вам! (Наташе.) Тебе - первой! Бери! (Поёт.) "И будешь ты царицей мир-ра"...
(Наташа отступает от него.)
Л у з г и н (кричит). Сына родного - ради тебя...
С т о г о в (подошёл к Лузгину). Дайте взглянуть...
Л у з г и н. Нет, не тебе...
С т о г о в (легко разжал его кулак, взглянул на монету, - Наташе, усмехаясь). Фальшивая. Он хорошо сошёл с ума.
Л у з г и н (бьёт его кулаком по плечу). Отдай! Я не сошёл с ума...
С т о г о в (отдал монету). Слушайте, - вам нездоровится?
Л у з г и н. Ты сам, - вы все сошли с ума!
С т о г о в. Это - наследство, да? Всё - тут?
Л у з г и н. Не тебе! Пошёл прочь! Выгнать его!
Я к о в л е в (полуодетый, растрёпанный, пьян). Что же - будет мне покой, а?
Н а т а ш а (Лузгину). Послушайте... Вам нужно...
Л у з г и н. Мне ничего не нужно! Всё - ваше! Где мой сын? Муж твой где? Где - совесть? (Хочет броситься на Наташу, Стогов схватил его.)
С т о г о в. Пошлите за доктором...
Я к о в л е в (кричит). Вон - все!
Л у з г и н (борется со Стоговым, вырвался, бежит, увидал себя в зеркале, остановился, громко шепчет, указывая на своё отражение). Вот, вот он... Держите его... ловите... он меня всю жизнь... держите...
С т о г о в (снова схватил его, несёт на диван). Доктора надо... Дайте полотенцев... Надо связать его...
(Наташа бросилась к буфету, выкидывает полотенца. Клавдия подбирает их, бросает Стогову. Ефимов тихо объясняет происшедшее Яковлеву. Глинкин старается помочь Стогову вязать Лузгина, но тот уже лежит спокойно.)
Я к о в л е в (подошёл к дивану, бессмысленно смотрит, спрашивает). Кто здесь распоряжается? Чёрт распоряжается, а? Чёрт?
И в а н о в (вошёл очень возбуждённый, идёт солдатским шагом к Яковлеву). Послушайте... я пришёл... должен сказать вам... (Смотрит в бессмысленное одноглазое лицо, махнул рукой.)
Я к о в л е в (смеётся). Ещё - погоди! Ещё - кто - кого!
Н а т а ш а (подбежала к Иванову). Что случилось?.. Ну, скорей... Полина?
И в а н о в (развёл руками). Бросилась под товарный поезд.
Н а т а ш а. Нет!
С т о г о в. На... насмерть?
(Клавдия плачет. Глинкин сидит на диване в ногах Лузгина, открыв рот.)
Я к о в л е в (подходя к Иванову, указывая на Стогова). Ар-рестуй его... Я отвечаю!
Н а т а ш а. Господи! Что ж это?
(Иванов шёпотом говорит что-то Клавдии. Ефимов, сидя у стола, смотрит на всех непонимающим взглядом. Все молчат несколько секунд. Стогов идёт к двери в кухню.)
Н а т а ш а (схватила его за руку). Стойте! Куда - вы?
(Стогов остановился. Лузгин приподнялся, сел. Глинкин отскочил от него.)
Л у з г и н (глядя на свои связанные полотенцем руки, потом на всех, спрашивает). А того - мерзавца, поймали? Врага моего - поймали? Зачем вы мне связали руки, мне?
И в а н о в (Наташе). Он сошёл с ума?
(Наташа развязывает руки Лузгина. Стогов - рядом с нею, напряжённо следит за Лузгиным.)
Л у з г и н (размахивая руками, посмеиваясь). Ага, поняли? Вот... (Роется в кармане, вынул медную монету, протягивает Наташе.) Извольте - тут всё!
Г л и н к и н (Ефимову). Кажется - пятачок?
Л у з г и н. Весь мир - да! Весь мирище, - звёзды, ордена, моря и пароходы, и весь базар! (Поёт.) "И будешь ты царицей ми-ра-а"...
(Наташа вопросительно смотрит на Стогова.)
С т о г о в (не веря, саркастически). Вы, Лузгин, слишком умно сошли с ума, вы плохо притворяетесь...
Л у з г и н (смотрит на него очень пристально, несколько секунд молчит. И все ожидающе молчат. Лузгин легонько оттолкнул Стогова). Нет, это не ты... не тот! Уйди! (Снова суёт монету Наташе.) Что же, бери, ну? Съела сына моего? На... Тут всё! (Зажав монету в кулак, высоко взмахивает руку.) Весь мирище - тебе! Я - не Лермонтов, не Демон, не шучу - нет... (Кричит всё громче.) Нет! Нет!
Е ф и м о в. А ведь, пожалуй, это я его свёл с ума...
Л у з г и н (указывая на зеркало). Тут был человек... он давно ходит за мной, он изуродовал всю мою жизнь. (Повышая голос.) Сына оторвал от меня... Женщину. Был фальшив, как бес. Притворялся, что знает несокрушимые законы. Он - правду оболгал... Он оболгал всю правду!
Занавес
1913 г.