Gorki Máximo - La moneda falsa

maximGorki Máximo - La moneda falsa

Пьеса Максима Горького "Фальшивая монета" на испанском языке. Сцена 1.

 

 

 

 

Gorki Máximo

La moneda falsa

Personajes
Yacoliev, relojero
Polina, su mujer
Natalia, su hija (del primer matrimonio)
Claudia, su sobrina
Baroba, prendera
Dunia, vecina de la casa, amiga de Claudia
Yefimov, viajante en máquinas de coser, marido
de Claudia
Kemskoi, juez de instrucción
Glinkin, escribano
Stogov
Lusghin
Ivanov, policía
La acción, en Rusia, en nuestros días.

Максим Горький

Фальшивая монета

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Я к о в л е в - часовых дел мастер, одноглазый.
П о л и н а - жена его.
Н а т а ш а - дочь от первой жены.
К л а в д и я - племянница.
Д у н я - соседка, подруга Клавдии.
Б о б о в а - торговка старыми вещами.
Е ф и м о в - муж Клавдии, агент по распространению швейных машин.
К е м с к о й - судебный следователь.
Г л и н к и н - его письмоводитель.
С т о г о в.
Л у з г и н.
И в а н о в - полицейский.

Acto primero
Amplia estancia, antecámara de una antigua casa
señorial. Para agrandarla han derribado una pared
que la separaba de la estancia contigua.
A la izquierda, donde antes se hallaba la puerta,
hay un hueco para la tienda de relojes. A la derecha,
escalera de dos tramos, que conduce a los entresuelos,
donde habitan Kemskoi y Natalia. Debajo
del hueco de la escalera, puerta que lleva a la habitación
de Yacoliev. A la derecha, en el rincón, otra
que comunica con el cuarto de Yefimov. Contigua,
la puerta de la cocina.
En la pared de la izquierda, segundo término, una
ventana grande, que da al patio, y junto a la ventana,
una alacena, delante de la que se ve un diván destartalado
y sucio.
Todo es viejo, deteriorado. La estancia sirve, al
par, de comedor y sala.
Es por la mañana temprano. Durante la noche ha
habido un incendio en la vecindad; la estancia refleja
el desorden, los muebles, revueltos y cambiados de
sitio; por todas partes se tropieza con maletas, baúles
y cestos desbordando ropas. Las molduras de la
ventana están deshechas, y los vidrios, rotos. En el
alféizar, un jarrón con flores.
Al levantarse el telón se acaba de tomar el té. En
el centro, sobre la gran mesa redonda, el samovar
apagado, una tetera, tazas, servilletas, etc,
Está abierta la puerta de la relojería y se ve a Yacoliev
arreglar la tienda. Es hombre de sesenta años,
tuerto de un ojo, con cara de eunuco. Se halla en
mangas de camisa, con chaleco y pantuflas. Representa
el tipo, tan ruso, del alcohólico clandestino.
Bebe, más que por vicio, por táctica, para animarse
en los trances más difíciles. Es sórdido y supersticioso,
débil con el fuerte y fuerte con el débil. Astuto
y sumiso a las circunstancias, da escape a su
rencor en un tic nervioso que le hace temblar y rugir.
Polina, su mujer, que ante un baúl arregla la ropa,
tiene hacia treinta años, es bastante agraciada y viste
de oscuro. Camina siempre silenciosa, pero leve y
ágil. Su aire es grave, casi austero; pero cuando levanta
los ojos se advierte que está preocupada y
como temerosa de algo.
Natalia, sentada a la mesa, lee periódicos y moja
bizcochos en el té.
Por la escalera del entresuelo desciende Claudia.
Claudia: Natalia, bien podías ayudarme.
Natalia: Aguarda un momento En seguida voy.
Es que quiero saber cómo han tenido tiempo de
escribir tanto.
Claudia: ¿Sobre el incendio?
Natalia: Sobre el incendio, sí. ¡Qué atrocidad! Parece
mentira.
Claudia: Bueno, ya lo verás después. Ahora ven y
ayúdame. (A Polina). ¿Dónde se pone esto?
Polina: Ahí, junto a Natalia, haz el favor.
Natalia: (Leyendo tras el periódico desdoblado).
¿A qué os dais tanta prisa? No hemos dormido en
toda la noche. Estamos muertos.
Claudia: (Subiendo la escalera). ¿Y tú quieres
dormir por todos, no?
Natalia: (Mirando en derredor). "Por fortuna, no
hay banquetes todos los días - pensaba la gallina,
cuando apareció el cocinero para degollarla".
Yacoliev: (Desde la puerta de la tienda). Polina,
¿no has visto el reloj del escaparate, el de mármol?
Polina: Lo he visto; pero entre tus manos...
Natalia: (Leyendo). "Con ímpetu cada vez más
furioso, corría el torrente de fuego, reduciendo a
cenizas la obra construida por el hombre..." Corría...
Torrente... Reducir... ¡Cómo me gustan los párrafos
con muchas erres. Lo recortaré para Dunia, que no
las puede pronunciar. Diría: toente... eucir...
Yacoliev: (Entrando en escena). La elocuencia no
casa bien con la desgracia. Debían emplear un lenguaje
más sencillo. Sin embargo, van por las nubes...
Polina, ¿y la cajita de clavos?
Polina: No sé.
Yacoliev: Tú nunca sabes nada de nada.
Natalia: ¿Cómo quieres buscarla ahora, estando
todo por medio?
Yacoliev: (Saca del bolsillo el reloj y lo mira).
Dentro de poco vendrá un hombre. (indeciso, arruga
la frente).
Natalia: ¿Un hombre? ¿Aquí? ¿A esta casa? Es
posible, papá?
Yacoliev: ¡Ea! Ya estamos con las bromas de
siempre. (Entra en la tienda).
Natalia: "El abate desaparece, dejando perpleja a
la marquesa". (Toma un trozo de pan, un plato, un
cuchillo, abre un pote de mermelada y come. Polina,
arrodillada ante un cesto de ropa, la mira fijamente,
moviendo los labios).
Claudia: (Desde lo alto). ¡Pero, Natalia, que caen
las migajas en el pote... y luego tu padre!...
Natalia: ...le regañará a mi madrastra, como siempre.
Querida madrastra, ¿se dignará usted enfadarse
una vez?
Polina: (Desentendiéndose). Déjame. Tengo que
preparar el almuerzo.
Natalia: ¡Qué vulgar es eso del almuerzo!... Si no
almorzáramos, tomaríamos el té con pastas, con
bizcochos, con mermelada, con manteca. Sería mejor
y más distinguido.
Polina: Y si tu padre...
Natalia: "Aquí mando yo -exclamó alterada la
marquesa".
Polina: (Sale con un cesto de ropa). Haz lo que te
parezca.
Claudia: Esta mujer está cada día más salvaje; y,
sin embargo, tú...
Natalia: ¡Déjame en paz! ¡No me faltaba más sino
que tú me predicases!
Claudia: Bueno, ¿y por qué te pones así?
Natalia: Porque estoy rabiosa contra ella. Va de
acá para allá, con esa cara lacia... (Imitándola en una
mueca). ¡Ah!... Pues, hombre... ¿No es joven y guapa?
¡Que se imponga!
Claudia: ¿Y cómo quieres que se imponga?
Natalia: Imponiéndose. También tú, hormiguita,
te has casado con un tipo...
Claudia: (Sonriendo). Pero como me gusta...
Natalia: Sí, sí; ya sabemos quién te gusta...
Polina entra asustada, rápida, con los ojos extraviados,
Detrás de ella, en el umbral, aparece Stogov.
Es hombre que ha pasado los cuarenta, rasurado, las
sienes grises, sin bigote y con el pelo planchado a
cepillo. Viste con finura y se comporta y habla con
aplomo, seguro de sí, con cierto aire displicente.
Claudia: ¿Qué es esto, Polina?
Polina: (En voz baja). No sé... ¡Natalia, Natalia!...
Natalia: (Abriendo los ojos.). ¿Qué ocurre?...
¿Quién es... ?
Polina: Este señor me preguntó de pronto... (Se
dirige a la tienda, tropezando como una ciega).
Stogov: (Cortésmente). ¿Con quién podría hablar
para alquilar la habitación?
Natalia: ¿Qué habitación? Aquí no alquilamos...
Stogov: Me habían dicho que el relojero Yacoliev
alquilaba un gabinete.
Natalia: No sé nada. Pero yo soy la hija del relojero.
Stogov: Tanto gusto. Pues yo venía...
Natalia: ¿También ha sido usted damnificado en
el incendio?
Stogov: ¿Se puede hablar personalmente con el
señor Yacoliev?
Natalia: Se puede. Es un ser visible. Usted ¿es forastero?
Asoma a la puerta de la tienda Polina, abatida la
cabeza, como si no se atreviese a entrar.
Claudia: Pase usted a la tienda. Está allí.
Stogov: Gracias.
Polina lo deja pasar, replegándose a la pared.
Natalia: Es arrogante. Parece un héroe americano.
Me gusta, me gusta...
Claudia: ¡Natalia! ¿Cómo hablas así de un desconocido?
Natalia: Tú, madrastra, ¿estás asustada?
Polina: ¿Yo? ¿Por qué? Es que me duele mucho
la cabeza?
Natalia: No, no. Dime la verdad: ¿qué tienes?
Polina: (Como si recordase). Estaba en el patio
tendiendo la ropa blanca y de pronto lo vi venir... y
me asusté...
Natalia: Un día te vas a asustar de tu propia sombra,
madrastrita, Muy bien. "Dejemos el asunto a la
posteridad -dijo la condesa, arrojando por un balcón
la zapatilla". Esta condesa no ha existido, te lo advierto.
Madrastra, enciende el samovar.
Claudia: (Mira sorprendida a Polina). ¿No será
demasiado pronto?
Natalia: No me fastidies con tus cosas... Yo lavaré
los platos y haré todo cuanto haya que hacer.
Yacoliev: (Desde la tienda). Natalia, ¿y la llave del
gabinete? No la has visto?
Natalia: No.
Stogov está parado en el umbral de la relojería.
Claudia y Natalia no lo ven.
Claudia: ¿Sabes, Natalia, que sigo pensando en
los monederos falsos? Desde que apareció la banda
misteriosa, estoy...
Natalia: ¡Ah, sí! ¿Y qué?
Claudia: Me gustaría trabar conocimiento con un
hombre que falsifique monedas de oro.
Natalia: ¡Magnífico!
Claudia: O si no, con alguno que las haga pasar
por buenas.
Natalia: ¡Espléndido!
Claudia. (Contrariada, suspirando). Tú siempre
igual; echándolo todo a broma. ¿Cómo puedes burlarte
de todo, de todo?
Natalia: (Seria). Verás; un pecador, tras de haber
estado en el infierno mil novecientos veinte años, le
decía a otro: "Después de todo, no hace aquí tanto
calor como me habían dicho."
Claudia: Eres inaguantable.
Salen de la relojería Yacoliev y Stogov.
Yacoliev: Polina, la llave del gabinete. ¿Dónde
está Polina?
Polina sale de la cocina y sube corriendo la escalera.
Natalia mira fijamente a Stogov, que permanece
inalterable. Claudia entra y sale, llevando los
bultos de ropa.
Yacoliev: Es muy interesante su proyecto. Lo
creo un buen negocio. Ahora nos ha entrado la fiebre
de los inventos.
Stogov: Pero, técnicamente, estamos muy atrasados
con relación a otros países.
Yacoliev: En cambio, somos los primeros en
forjar planes. Oh, eso sí.
Stogov: (Iniciando una sonrisa). Los primeros serán
los últimos...
Dunia: (Entra presurosa. Es una mujer de veinticinco
años, dicharachera y afectada. Mira a Stogov;
no pronuncia las erres). Figúate; estaba vistiéndome,
cuando estalló el incendio... Fui de las pimeas en
salig. Echo a coeg, coe que te coe. ¿Compendes?. .
Natalia: Figúate...
Yacoliev: Entonces, ¿no te pasó nada?
Dunia: El vestido. Un agujeo así.
Natalia: A ver; enséñame el agujeo.
Dunia: ¡Gaciosa!
Polina: (Desde lo alto). La llave no aparece.
Yacoliev: ¿Cómo que no aparece? Búscala.
Claudia: Deja, que yo abriré sin llave.
Yacoliev: (A Stogov) Perdone. Esta casa es el caos.
Lo conduce hacia la puerta de la cocina. Yefimov
les sale al encuentro llevando en las manos dos paquetes
de libros, como si llevase dos cubos de agua
Dunia: ¡Ha... sido una noche espantosa!
Natalia: ¿Espantosa? ¡Hoíble!
Dunia: Déjame en paz. A ti te gusta bulate de todo
y a mí ponunciag como me da la gana.
Yefimov: (Dejando los libros en el suelo y limpiándose
el sudor). Para Natalia lvanofna no hay
placer como el de burlarse de la gente.
Natalia: "La filosofía era materia predilecta de
Agafia".
Dunia: ¿De cuál Agafia?
Natalia: Una viejecita de que habla León Tolstoi
en Ana Karénina.
Yefimov: Para vuestro Tolstoi, hasta el jabón es
una obra de arte.
Natalia: Agafia no era Tolstoi, sino Levin.
Yefimov: Da lo mismo. Un escritor serio no debe
permitirse bromas. Y mucho menos, con sus héroes.
Dunia: Natalia, ¿quién es ese señog?
Natalia: (Dejando caer una taza). ¡Jesús..., otra
desgracia!
Polina: (Bajando la escalera precipitadamente y
deteniéndose asustada). ¿Qué desgracia?
Natalia: (Mostrándole la taza rota). ¡Qué difícil es
trabajar, Polina!
Yefimov: (Dándole un puntapié a los libros). Mirad,
me han pagado la máquina de coser con un diccionario
enciclopédico... Digo, y gracias... Que
podían no haberme pagado nada, ya que la máquina
estaba en el Monte de Piedad. ¡Cosas de Rusia! Esto
ocurre en otro país y... van a la cárcel. Pero, entre
nosotros... (Se abre de brazos desolado y entra en su
habitación).
Natalia: ¿No has vuelto a encontrarte con el de la
verruga?
Polina: ¿Y dónde? ¿Voy yo a alguna parte? ¡Si no
salgo más que a la iglesia!
Dunia: (Sigue a Yefimov). Todo hombe inteesante
va a la iglesia.
Polina: (Va y viene por la estancia, repasando varios
objetos). Yo no me he fijado. Además, que sería
inútil.
Natalia: ¿Qué estás murmurando?
Baroba: (Entra con un cesto en la mano. Es una
mujer cuarentona, robusta, desenvuelta; habla con
un tonillo especial, como si cantase). Buenos días...
y buena suerte a todos... ¡Qué espanto, qué horror,
qué ruina de incendio! Me he pasado la noche de un
lado para otro, como un tonto de circo. Ni sé dónde
estoy... Es la tercera vez que el Señor nos castiga
con un incendio..., y nadie escarmienta. Cada día lo
ofendemos más... Nuestros pecados crecen, crecen,
como la mala hierba... ¿Queréis que os ayude a arreglar
la ropa? Supongo que estaréis rendidas...
Polina, arreglando la ropa, mira frecuentemente por
la ventana que da al patio y escucha.
Natalia: (A Baroba). Así se hace. Ayúdanos, mujer...
Yo estoy muerta...
Baroba: ¿Sabes a quién he visto? A tu prometido...
Hace un momento.
Natalia: (Indiferente). ¿Sí? ¿Dónde?
Baroba: Viene para acá, con el juez.
Natalia recoge tazas y platos y se los lleva a la cocina.
Baroba: (A Polina). Hay que decir que Dios nos
protege. El fuego se extinguió dos casas más arriba
de ésta. ¡Jesús!
Polina: (Con voz sorda). ¡Ojalá hubiese ardido
ésta también!
Baroba: ¿Por qué dices eso? Las casas no tienen
la culpa; son los hombres; es nuestra estupidez,
nuestra idiotez... Eso sí; esta casa es muy incómoda.
No sé por qué Natalia no había de convencer a su
padrino para que le regalase esta antigualla. Porque,
dígase lo que se diga, estáis viviendo a merced de
ese hombre. Y como es así, hoy os baila el agua;
pero mañana os planta en la calle. Natalia debería
vender esta casa. Yo le buscaría comprador.
Glinkin sale de la tienda. Es un guapo mozo, de
veinticinco años, de aire arrogante. Parece algo borracho
o recién salido de la borrachera. Viste un
gabancillo de piel, botas de cazador y gorra con escarapela.
Trae una cartera en las manos.
Baroba: Mis respetos, noble señor... Oye... ¿por
qué te has puesto de gran gala?
Glinkin: ¿A ti qué te importa? ¿Y Yacoliev?
Baroba: ¡Hijo, qué atrocidad! ¡Vaya un ceño!
Polina: (A Glinkin). ¿No quiere usted saludarme?
Glinkin: Perdón... He preguntado dónde está Yacoliev.
Baroba: ¿A quién se lo has preguntado?
Glinkin: A quien sea. Lo mismo da.
Baroba: (A Polina). ¿Dónde pongo esto?
Polina: Trae acá. Es para allá arriba. (Se va).
Glinkin: (Gruñéndole detrás). ¡Anda, sardina
ahumada!.. ¿Y tú, Barobita, cómo estás?
Baroba: Como siempre. Tirando. La clientela no
es grande; pero siempre de buen humor... Oye, tú...
¿Cuándo me pagas ese pico?
Glinkin: (Dando vueltas en torno a la mesa). Un
día de éstos... (Se mete dos dedos en el bolsillo del
chaleco, como para sacar el reloj. El reloj no está
allí. Mira de soslayo al bolsillo, hace una mueca
burlona y tararea el aria de Fausto: "Dio dell' or; del
mondo signor...").
Baroba: (Observándole sonriente). ¿Pero no te
acuerdas que me diste el reloj en prenda del préstamo?
Glinkin: Me acuerdo; pero no me acuerdo.
Baroba: ¿Y cuándo es la boda, excelencia?
Glinkin: ¿A ti qué te importa? La familia es un
sagrado oasis en el desierto de la vida, y nadie debe
penetrar en el santuario de Himeneo. Ya sé. Para ti
y para cuantos son como tú, el matrimonio es un
espectáculo de baratillo; para mí, en cambio, es una
función de gala en un teatro oficial. ¿Comprendes?
No, naturalmente. (Mira al techo, silbando).
Natalia: (Entra haciendo una reverencia exagerada).
Vizconde...
Glinkin: Buenos días, ¿Y su padre de usted?
Natalia: Está con un señor, alquilándole un gabinete
en el ala izquierda de la casa.
Glinkin. Pero. ¿se puede vivir en un ala?. ¿Adónde
va usted?
Natalia: A la compra para el almuerzo.
Glinkin: Paseo utilísimo. No olvide traer aguardiente.
Natalia: Conozco sus gustos, vizconde.
Stogov: (Entrando). El hombre debe tener amo.
Hombre sin amo, hombre perdido.
Yacoliev: (Siguiéndole muy contento). Y el amo,
reinar sobre todos. ¡Muy bien!... Da gusto oír juicios
tan razonables en estos tiempos de anarquía y locura...
¡Muy bien! Y ahora, permítame que le presente
a mi familia. Mi hija Natalia...
Stogov: (Saludando sin darla la mano). Pedro Basilovich
Stogov...
Natalia hace una reverencia, dándose una importancia
cómica.
Glinkin: (Dándose también importancia). Esteban
Tikonof Glinkin, jurisconsulto.
Natalia: Bueno... jurisconsulto. ¡Escribano!
Glinkin: (Mirándola con rabia). Secretario particular
del juez de instrucción Kemskoi...
Yacoliev: Ana Baroba, que comercia en antigüedades...
Baroba: Justo; comercio... Compro, vendo, alquilo,
hipoteco... y, cuando es menester, busco una
heredera guapa y rica...
Stogov: ¿Produce mucho el comercio de antigüedades?
Glinkin: ¡Hombre! Todos son embustes... Las
antigüedades las inventa ella misma.
Baroba: Un mueble antiguo, para que usted lo
sepa, no se inventa; hay que hacerlo. Y no puede
hacerse sin documentación, sin fantasía.
Yacoliev: (A Stogov, mostrando a Polina). Mi
mujer.. (Polina retrocede, ocultando la mano atrás).
Stogov: (La hace una inclinación). ¿Me permite
usted ahora (a Yacoliev) que tome las medidas del
gabinete? ¿Tiene usted un metro?
Yacoliev: ¡Polina!
Polina: (Sentándose en la silla). No, no tenemos
metro.
Yacoliev: ¿Cómo que no tenemos?
Natalia: El metro está en mi cuarto. (Polina no se
mueve).
Yacoliev: (A Polina) ¿Has oído?
Natalia: Yo lo traeré. (Se va).
Yacoliev: (A su mujer). ¿Qué tienes?
Polina: (En voz baja). Estoy cansada.
Yacoliev: ¡Bah! Todos estamos cansados.
Natalia: (Con el metro, a Stogov). Aquí tiene usted
el metro.
Stogov: Gracias. Yacoliev. ¿Quiere usted que le
ayude?
Stogov: No, no se moleste. Lo haré yo solo. (Sale).
Yacoliev: Me parece un buen inquilino. Y con recursos...
con recursos.
Natalia: "Abate, ya lo hemos oído". (Va a la tienda).
Yacoliev: (A Polina). Tú, ¿qué haces ahí acurrucada
como una gallina? Pronto... a arreglar la casa...
¡Vivo!... (Polina se levanta).
Glinkin: (Irónico). Bonito modo de tratar a una
mujer.
Yacoliev: ¿Y es usted quien habla, Tikon? Vaya,
me voy, porque si no... (Va a la tienda, rabioso y
gruñendo).
Glinkin: (Buscando por la estancia). Ni un solo
espejo... No hay modo de saber si se existe o no.
(Sube la escalera).
Baroba: (Cuando desaparece Glinkin). Vaya un
tramposo, sinvergüenza. ¡Eh, Polina! Oye, pero
¿qué tienes hoy? ¿Qué pasa?
Polina: (Yendo a la cocina). ¿Dónde está Claudia?
Baroba: Salió a comprar naftalina. (Aproximándose
a la ventana, hace señas; luego se vuelve).
Stogov: (En la ventana). ¿Qué quieres?
Baroba: ¿Se arregló el asunto?
Stogov: Sí. He alquilado el gabinete... ¿Qué especie
de idiota es el yerno?
Baroba: ¿Ese? Lo tengo aquí. (Cerrando el puño).
Stogov ¿No hay nadie?
Baroba: No. ¿Le llamo?
Stogov: Sí. Pero date prisa.
Baroba va a la cocina mirando a hurtadillas la tienda.
Stogov entra por la puerta del patio y casi al
mismo tiempo sale de la cocina Polina. Lo mira
asustada. Él sonríe.
Pollina: (Con voz apenas perceptible). ¿Por qué
has venido? ¿Por qué?
Stogov: (Habla bajo, con leve sonrisa. Es difícil
saber si lo hace en serio o en broma). Te dije que no
podía olvidarte y que te tenía que encontrar... Y te
he encontrado.
Polina: Vete... Te lo suplico. . Vete...
Stogov: (Sonriendo). Dejémonos de fingimientos,
Polina...
Polina: ¿Qué pretendes? ¿Qué eres para mí?
Stogov: (Siempre sonriendo). Soy tu destino, tu
señor, tu amante.
Polina: No te conozco. No quiero.
Stogov: Soy tu destino... Eres mía (Se le acerca
hablando confidencialmente). En mí hay algo que se
parece a una conciencia, Polina.
Polina: ¡No!
Stogov: Sí. . Algo... Acaso viene del insomnio.
Acaso del hastío... En suma, que te necesito y vengo
por ti...
Polina: No... No te atreves... No puedes... Por
causa tuya estuve en la cárcel, abandonada, deshonrada...
¡Por causa tuya!
Stogov: Pero ¿no te absolvieron?
Polina: Calla...
Stogov: Pero si lo sabe todo el mundo. ¿Por qué
callar? Yo sé que el niño nació muerto, porque me
lo dijo la partera. Pero murió antes de que ella declarase...
Y yo, como sabes... Por lo demás, no necesito
justificarme. Ni quiero.
Polina: ¿A qué has venido? ¿A qué?
Stogov: Yo he dicho: a llevarte conmigo.
Pollina: Estoy casada. Mi marido tuvo piedad de
mí entonces, en el tribunal, viéndome en el banquillo.
Stogov: A veces trae cuenta ser piadoso.
Polina: Hace cuatro años que vivo.
Stogov: ¿Vives?... ¿Te parece esto vida?
Polina: No seas cínico.
Stogov: Vaya, vaya... Dejémonos de historias...
Polina: Te lo ruego, te lo suplico, en nombre de
Dios... Vete. ¿Qué puedo hacer yo, Dios mío? ¿Qué
puedo hacer?
Stogov: (Cejijunto, sereno). No se escapa al propio
destino.
Polina: (Apoyada en la puerta). Pero ¿quién eres
tú? ¿Qué eres? ¿Con qué derecho?
Stogov: Polina, varias veces te he visto rezando
en la iglesia. A tu edad se reza así sólo cuando se
desea pecar y no se tiene ánimo. He tenido miedo
de ti... ¿Comprendes? Miedo.
Polina: No es cierto... Mientes... (Suplicante).
Vete. Te lo suplico...
Stogov: (iniciando una sonrisa). Pecas de pensamiento.
Yo sé que deseas pecar, que lo esperas...
Polina: No, no es verdad... No quiero... No es
verdad.
Stogov: Ea, acabemos... No puedes engañarme,
Polina. (Casi con admiración). Eres una mujer
fuerte... Una verdadera mujer. ¿Cómo pareces tan
humilde, tú que has sido tan orgullosa? No te reconozco...
Me maravillo. Sin embargo, lo que tú llamas
pecado no es pecado, sino deber. ¿Comprendes?
Deber... Antes bien sabías que eso era tu deber, tu
gloria. ¿Lo sabías? No es posible que una mujer
como tú... ¡No finjas!... (Habla en voz alta, como un
hombre atareado). Entonces, señora, enviaré inmediatamente
al carpintero. (En voz baja). Respóndeme:
"Bien. Adiós".
Polina: Bien... Adiós...
De la tienda sale Kemskoi, un hombre de sesenta
años, muy cuidado, un poco huraño, con una mueca
inmóvil en la cara. Viste un amplio gabán y tiene en
la cabeza un birrete de juez. Trae en las manos un
par de patos.
Kemskoi: ¿El señor, quién es?
Stogov: Un inquilino. He alquilado el gabinete de
allá.
Kemskoi: ¿Ah, sí?... ¿Casado?
Stogov: Soltero.
Kemskoi: ¿Por qué?
Stogov: ¡Caray!... Es más cómodo ¡y más barato!
Kemskoi: ¡Hum!... Quizá tenga usted razón... Polina,
¿y Glinkin, está?
Polina: (Volviendo a entrar). Sí.
Kemskoi: Me dejó y se fue sin decir nada. Le digo:
"Toma esos dos patos y llévaselos a Natalia". Y
va y se me escabulle... (Sentándose a la mesa, a Stogov).
De modo que ha alquilado usted el gabinete...
¡Hum, hum! ¿Y usted qué es? ¿En qué se ocupa?
¿De qué vive?
Stogov: (Sin prisa, encaminándose a la puerta de
la tienda). Estoy acabando un invento...
Kemskoi: ¿Un invento? A ver, a ver... ¿De qué es
ese invento? ¿Para qué? ¿Cómo es? ¿Cuánto tiempo
lleva inventando?
Stogov: Se trata simplemente de una liga.
Kemskoi: ¿Cómo, cómo? ¿Una liga?... ¿De qué
clase?
Stogov: Una liga... de metales.
Kemskoi: No comprendo.
Stogov: Hasta después. (Sale).
Kemskoi: Polina, ¿quién es este tipo?
Polina: (En voz baja). No sé... No sé...
Kemskoi: (Rabioso). Pero, bueno. ¿Quién es toda
esta gente que viene aquí? Oye, Polina. ¿Se asustó
mucho Natalia cuando el incendio?
Polina: Hombre, no es ya ninguna niña...
Kemskoi: Prepara bien estos animales. Ya sabes:
un asado con vino y zanahorias... Ayúdame a desatarlo.
Baroba: (Llega de la cocina). Deje, que yo le ayudaré...
Tú, andando, a la cocina, Polina Petrovna.
Kemskoi: ¿Estas ahí, vulpeja?
Baroba: La desgracia nos reúne a todos en montón,
señor juez.
Kemskoi: ¿También se ha quemado tu casa, eh?
Baroba: No, señor... Dios me libró en su santa
voluntad.
Kemskoi: ¿De qué desgracia hablas entonces? No
comprendo. Tú, tú misma eres la desgracia en persona.
(Satisfecho del chiste, ríe). Dondequiera que
vas, llevas la inquietud, el temor...
Baroba: ¡Señor juez! Pero, ¿qué está usted diciendo?
No hago más que bien a todo el mundo, y me
sale con ésas... A propósito, ¿va usted a cumplir lo
prometido?
Kemskoi. ¿Yo he prometido? ¿Qué? ¿A quién?
Baroba: A mí. Venderme los candelabros.
Kemskoi: (Hace con las manos señas de que le
enfada Baroba). Déjame en paz. ¡Los candelabros!
(Pausa breve). Son magníficos, ¿eh? Valdrán... valdrán...
Bueno, que no los vendo.
Baroba: ¿Y el reloj de la chimenea?
Kemskoi: (Severo). He dicho que me dejes en
paz... Vete...
Baroba se aleja, poniéndose en un rincón ante un
cesto de ropa, de modo que apenas se la ve.
Yacoliev: (Entrando). Buenos días.
Kemskoi: Hola, compadre, buenos días... Pero,
oye... ¿Qué clase de gente son todos estos inquilinos?
No estoy contento... Me disgusta...
Yacoliev: (Abriendo los brazos). ¿Y qué quiere
usted que yo le haga? Tampoco me gustan a mí...
Pero hay que vivir... Hay que comer... Hay que vestirse...
Kemskoi: (Cortándole el paso). Vamos por partes,
Yacoliev. Yo le doy la casa a Natalia... y tú la
conviertes en una hostería. Huéspedes, inquilinos...
No veo claro en este asunto... Después de todo, la
casa es mía. ¡Sí!... Vengo acá y me encuentro de
pronto un nuevo inquilino... Un hombre que... ¿Y el
tal Yefimov?... ¿Y los otros?... Hay que tener más
cuidado, Yacoliev.
Yacoliev: (Excitado). Pero usted póngase en mi
lugar, ¡caramba!... La calle es de poco tránsito; no
hay tráfico; la tienda va mal... En la otra, de la plaza
Pushkin, daba gusto... Este que entra y te encarga
un reloj de pulsera para su amiguita... El otro que se
lleva uno de pared, para su oficina... Pero ¿aquí?
Aquí, ni un encargo... Ni un alma... ¿Quién quiere
usted que venga aquí? He perdido la clientela, no
gano un kopek, no hago más que gastar y gastar.
Kemskoi: Eso no es cuenta mía... Tú verás... Yo
he hecho lo que he podido. He abierto esa puerta
para tu tienda... He revocado la fachada. Pero...
convertir esto en una hostería, ¡no!... Yefimov y toda
esa tropa me disgustan... Soy ya viejo, compadre.
Yacoliev: (Con voz sorda, moviendo nerviosamente
los dedos). Tampoco estoy yo en la primera
juventud.
Kemskoi: Muy bien... Pero... Voy a mi cuarto...
Que me lleven agua para lavarme.
Yacoliev: (Mirando a la tienda). Ahí viene Ivanov.
Kemskoi: (Desde la escalera). Vendrá a preguntar
por el escribano.
Yacoliev: (Hace un gesto amenazador, levantando
el puño tras Kemskoi). (A Baroba). ¿Has oído?
¿Qué te parece?
Baroba: Paciencia. ¿Qué has de hacer? (Suspira).
Yacoliev: (Yendo a la cocina). ¡Tener que vivir
así!... Anda, llévale el agua...
Baroba: Voy.
Ivanov: (Un policía desenvuelto, alegre, atildado).
Eh, Barobita... Aguarda un segundo.
Baroba: (En la puerta de la cocina, guiñándole
para que mire a la escalera). ¡Chuuú!
Ivanov: ¿Quién es?
Baroba: Kemskoi.
Ivanov: ¿Qué haces tú aquí?
Baroba: Ayudo a arreglar la casa...
Ivanov: Oye... . ¿Adónde ha ido tu huésped?
Baroba: Si vieras... ¡Señor, qué memoria!... Adónde
me dijo?...
Ivanov: ¿A Smorgonin?
Baroba: ¡Qué! Era un hombre muy diferente...
Era... Era...
Ivanov: Estás muy bien en tu papel de encubridora.
Baroba: ¿Qué dices? ¿Yo... ?
Ivanov: No tendré más remedio que atraparte
otra vez...
Baroba: ¿A mí?
Ivanov: Es claro... No escarmientas. Sigues encubriendo
ladrones, comprando objetos robados...
Baroba: Compro de todo. Si me venden un elefante,
compro el elefante... De eso vivo...
Ivanov: Bueno, mira. Es preciso que entregues
esta carta. (Le da un sobre). ¿Sabes a quién?
Baroba: Sí, hombre. A Claudia...
Ivanov: No, no... Nada de Claudia. Es una carta
para Dunia...
Baroba: ¡Ah, vamos! Ahora es Dunia. Entendido.
¡Para despistar!...
Ivanov: Como me arregles este asunto...
Kemskoi: (Desde lo alto). ¿Y mi agua?
Baroba: En seguida. (Corre por ella).
Ivanov: Oye, búscame al escribano, que tenemos
que hablar. (Va a la ventana, saca una carta del bolsillo
y la lee sonriendo. Yefimov lo observa desde la
puerta. Del cuarto de Natalia sale Glinkin, ve al policía,
hace una mueca y quiere huir. Ivanov se vuelve
y oculta la carta). Tenga estos dos paquetes.
Glinkin: (Se acerca, coge los paquetes y los toma
el peso en la mano). Y esto ¿qué es?
Ivanov: No sé. Yo debo entregarlos y usted recibirlos
y firmar.
Glinkin: Le ruego no me dé lecciones sobre lo
que he de hacer. Lo sé de sobra.
Ivanov: ¡Ah! ¡Perdón!
Glinkin: Sí. (Firmando en el libro). Puede usted
retirarse.
Ivanov: Gracias por el permiso.
Glinkin: ¿Cómo?...
Ivanov: Que voy a presentar otra denuncia contra
usted.
Glinkin: ¿Otra? ¿Y por qué?
Ivanov: Por escándalo público.
Glinkin: No fue escándalo, sino protesta contra
el predominio de los extranjeros.
Ivanov: (Sorprendido). ¿Extranjero Iván Luckit
Koznov?
Glinkin: Sé de dónde es, mejor que usted.
Ivanov: Usted es un hombre muy perspicaz... Ya
lo creo.
Yefimov: (Entra con un brazo en cabestrillo).
Bueno va. Yo creía que llegaba tarde al almuerzo, y
resulta... ¡Por Sodoma y Gomorra!
Ivanov: ¿Qué tiene usted?
Yefimov: Que me he cortado.
Ivanov: (A Yefimov). Esta noche nos veremos en
"El Oso Blanco".
Yefimov: (Mostrando la mano). ¿Cómo quiere
usted que yo juegue así?
Ivanov: Hasta la vista, nobilísimo señor Glinklin.
(A Yefimov). Entonces, hasta la noche, en "El Oso
Blanco", señor Jeremías.
Yefimov: Jeremías... Es difícil estar alegre cuando
se llama uno Yefimov.
Ivanov: ¿Y yo, que me llamo Ivanov?... Pues no
me importa. Me da igual... (Glinklin se encoge de
hombros).
Natalia: (Con la cesta de la compra, aparece en la
tienda). Buenos días, Sherlock Holmes...
Ivanov: (Golpeando con los zapatos). Permítame
que la ayude.
Natalia: No se moleste. En casa hay muchos caballeros...
¿A qué viene usted?
Ivanov: He traído unas cartas. Y ahora voy con
su vecino. ¡Hasta luego!
Glinkin: Me asombra que tenga usted tanta confianza
con un policía...
Natalia: Por mis venas corre sangre plebeya.
¿Está aquí el padrino? (Se dirige a la escalera, sube
un tramo y dice a Glinka). Dígale a mi madrastra
que puede ir poniendo la mesa.
Glinkin: (A Yefimov). Yefimov, vaya usted a decírselo
a Polina...
Yefimov: (Ofendido). ¡Alto, alto, señor mío! ¡No
tantas órdenes! Yo soy el hombre de las sorpresas.
Nadie sabe de lo que me siento capaz.
Glinkin: Yo no doy órdenes. ¡Qué fastidio de vida!
Y pensar que, a pesar del incendio sigue uno tan
aburrido como antes!...
Yefimov: (Triste y pacífico). ¡Digo! ¡Y se queja
usted!... Usted, con un apellido ilustre: Glinklin. Recuerda
a Glinka y la ópera La vida por el zar. Si se
llamara usted Yefimov...
Glinkin: (Con dignidad). Mi apellido es de origen
francés: De Gliken. Mi abuelo era gentilhombre de
Luis XVIII: Glinkin no es más que una adaptación
al ruso, un rusofismo; mejor dicho, un rusismo.
Yefimov: ¡Qué más da!... De todos modos, es un
apellido ilustre. Pero llamándose Yefimov, ¿qué hace
uno? ¿Puede usted imaginar un monumento a
Yefimov? Si lo erigiesen en una plaza pública, nadie
pasaría por allí...
Baroba: (Viene de la cocina). ¿Vino Natalia?
Glinkin: (Señalando la cesta). Fíjate.
Yefimov: Barobita, ¿has visto a mi mujer?
Baroba: (Arrimando sillas a la mesa). Por el patio
anda. No se pueden ustedes imaginar cuánto atormenta
Yacoliev a Polina. ¡Dan ganas de... !
Yefimov: (A la ventana). ¿Qué haces ahí? ¿Con
quién estabas?
Baroba: ¡Y dale!... Y machaca: "Que si te saqué
del arroyo... Que si te libré de la justicia... Que si
esto, que si lo otro... " ¡Naturalmente!... Como que
el gusto es mucho y el gasto poco. ¡Porque lo que la
dé ese borracho de los demonios!...
Yefimov se precipita en la cocina.
Glinkin: (Viéndolo ir). ¿Pues no está celoso ese
idiota?
Baroba: Amor sin celos es como pan sin sal...
Glinkin: (Siguiendo a Yefimov a la cocina). Barobita...
A ver si almorzamos... Mete prisa, que tengo
un hambre...
Baroba: Aguarda un poco, cabeza de chorlito.
Polina: (Con platos). ¡Dios mío, pero todavía está
esto así!... Todo manga por hombro...
Baroba: ¿Y quién ha de arreglarlo sino tú?
Polina: (Abriendo paquetes). ¿Tú crees en el
Destino?
Baroba: Naturalmente. ¿Cómo no?
Polina: ¿Y en Dios, crees?
Baroba: Naturalmente. Pero ¡qué preguntas me
haces!
Polina: ¿Y quién es más fuerte, Dios o el Destino?
Baroba: ¡Ah, eso sí que no sé! No creo que lo sepa
nadie. Menos que todos, tu marido, que te trata
como te trata.
Polina: Merecido me lo tendré, Baroba.
Baroba: Vamos, calla. Has pecado como uno y te
arrepientes como mil. ¿No hueles a quemado? Sí.
¡Huy, que se me queman los patos! (Corre a la cocina
y en el umbral tropieza con Yacoliev).
Yacoliev: ¿Estás ciega?
Baroba: ¡Perdón!
Yacoliev: ¡Bruja! (Entra en la tienda cuando le
detiene Polina).
Polina: Aguarda un instante.
Yacoliev: ¿Qué hay?
Polina: Has hecho mal en alquilar el gabinete.
Yacoliev: (Deteniéndose). Pero ¿vas a mezclarte
tú?...
Polina: (Con firmeza). Sí.
Yacoliev: (Sorprendido). ¿Qué estás diciendo?
Polina: Que ese sujeto es un mal hombre.
Yacoliev: ¿Y a ti qué te importa?
Polina: (Agitada). Tú eres bueno y lo comprenderás.
Yo callo. Callo siempre. Pero si me decido a
hablar, quiere decirse...
Yacoliev: (Serio). Quiere decirse que debo hablar
en serio contigo... Y hablaré. (Va de prisa a la tienda).
Ahora veremos...
Polina: (Mira en torno, asustada, y dice entre
dientes). Bueno, pues sí... ¡Pase lo que pase!...
Claudia: (Entra corriendo del patio, agitadísima).
Polina... Mi marido me ha sorprendido con Ivanov...
Oye, corre y dile a Dunia que diga que hablaba
con ella por encima de la valla. ¡Corre, por
Dios!... Pero ¿qué te pasa? ¿Estás mal?
Polina: (Como delirando). Claudia, dime la verdad...
¿Se puede tener piedad de mí? ¿Se me puede
prestar oído? Llevo tres años de callar... y callar...
¡Tres años encerada dentro de mí misma!
Claudia: (Inquieta). Pero ¿qué dices? ¡Cálmate,
mujer!
Polina: (En voz baja, exaltándose). Sí, lo comprendo...
He sido muy mala..., muy mala... Pero ¡he
sufrido tanto, Claudia! ¡Me han atormentado tanto
mis culpas!...
Claudia: ¿Tus culpas? ¿Qué culpas, infeliz?
Polina: Lo que yo digo. ¿Es un delito la desgracia?
Yo no soy una perra. Soy una mujer. No se me
puede tratar como a una perra. Y, sin embargo, si
vieras tú cómo me trata.
Claudia: ¡Pues mándalo al infierno!... Pero, oye,
¿qué debo hacer yo? Mi marido vendrá en seguida...
Corre, por Dios, y dile a Dunia...
Polina: Pero ¿por qué?
Claudia: ¡Dios mío, no me entiende! ¿Pero no te
he explicado ya que mi marido me sorprendió con
Ivanov? Corre y díselo a Dunia...
Polina: No puedo.
Yefimov: (Viene de la tienda; habla subrayando
las palabras), ¿Has vuelto a hablar por cima de la
valla, no?
Claudia: ¡Vamos, hombre!... ¡Tú sueñas!...
Yefimov: ¿Con quién hablabas?
Polina: (Poniendo los manteles, como un autómata).
Hablaba con Dunia.
Yefimov: (La mira). Lo veremos. Se lo preguntaré
a Dunia.
Claudia: Pregúntaselo.
Polina sonríe abstraída.
Yefimov: ¿De qué te sonríes?
Polina: (Casi llorando, melancólica). De mí, te lo
aseguro, de mí misma.
Yefimov: ¿Y qué has hallado en ti de ridículo para
eso? Porque yo no veo... la verdad...
Claudia: Contigo se ríe una hasta cuando está
triste.
Baroba: (Llama desde la cocina). ¡Polina!... ¡Claudia!
(Las dos salen).
Glinkin desciende la escalera limpiando una vieja
cornucopia llena de polvo, que deja en un escalón.
Yefimov: (Mirándose en la cornucopia, sonríe).
Este espejo es una porquería.
Glinkin: (Arreglándose la corbata). Para la gente
de esta casa es magnífico.
Yefimov: Una porquería... El hombre debe contemplarse
en cristales limpios, pulcros... Y este espejo
está lleno de manchas.
Glinkin: ¡Tú sí que eres una mancha!... Un borrón
en la historia de la cultura.
Yefimov: ¡Bastante se me da a mí de la cultura!
¡Idiota! (Dirige fieras miradas a Glinkin; toma unas
tijeras y comienza a dar golpes en el aire).
En este instante asoma a la puerta de la tienda Lusghin.
Es hombre que ha pasado los cuarenta, vestido
con modestia, pero con aseo; lleva sombrero
duro, derribado sobre la nuca. Trae una cartera bajo
el brazo. Se detiene y mira a Yefimov, sonriendo. El
aspecto y las miradas son de un hombre anormal.
Yefimov: (Continúa golpeando el aire y gruñendo).
¡Toma! ¡Y tú también, toma!... ¡Para que aprendas
a escribir!... ¡Y tú, para que aprendas a leer!...
Lusghin (Avanza un paso). ¿Gimnasia? (Quitándose
el sombrero, hace unas muecas de saludo).
Buenos días. ¿El relojero?
Yefimov: (Furioso). No ha venido aún.
Lusghin: Tengo que componer un reloj.
Yefimov: ¡Compóngalo!
Lusghin: Mejor dicho, tengo que dar a componer
un reloj.
Yefimov: ¡Delo!
Lusghin: Perdón..., ¿a quién?
Yefimov: ¡A quien sea! ¿A mí qué me importa?
Lusghin se le acerca riendo y brincando. Es
tan divertido su aspecto, que Yefimov, antes hostil,
se detiene ahora y le sonríe. Lusghin ríe más fuerte y
arroja la cartera sobre la mesa. Yefimov acaba también
por reír.
Yefimov: (Riendo). Pero ¿usted, quién es?
Lusghin: Un hombre. ¿Le parece una cosa ridícula?
(Los dos ríen a carcajadas).
Yefimov: ¡Delicioso!... ¿Y que es usted? ¿En qué
se ocupa?
Aparece Natalia en la escalera.
Lusghin: Busco herederos para una herencia que
se comerá el fisco.
Yefimov: (Poniéndose serio). Una herencia, ¿de
quién?
Lusghin: (Tomando confianza). ¡Ah, no puede
decirse! Si lo dijera, usted, usted mismo, me saldría
diciendo: "El heredero soy yo". Y vendría el lío.
Natalia desciende la escalera y observa a Lusghin
con ojos interrogadores. Lusghin le hace un saludo
profundo y respetuoso.
Yefimov: Desea componer un reloj. ¿Está tu padre?
Natalia: No sé. (A Lusghin). Oiga: ¿de qué herencia
hablaba?
Lusghin: (Galantemente). Interesantísimo. Una
herencia fabulosa. Murió el testador y no se conocen
herederos. Hace dos años que los busco.
Natalia: ¿De veras?... ¿Son de aquí, de la ciudad?
Lusghin: Parece que sí. Se presume.
Natalia: ¿Seré yo la heredera? ¿Usted qué opina?
Lusghin: ¡Ojalá! Lo celebraría sinceramente. ¡Palabra!
Natalia: Entonces, declárense usted heredera.
Siéntese. Haga el favor. Decláreme heredera. ¿A
usted, qué más le da uno que otro?
Lusghin: A mí me es lo mismo. (Se sienta sonriendo).
Yefimov: (Siempre risueño). ¡Caramba! ¡Es usted
un hombre muy original! ¡Muy original!
Claudia viene de la cocina, arregla la mesa y mira curiosa
a Lusghin. Yacoliev entra detrás de ella.
Yefimov: Pero ¿no cierra usted la tienda?
Yacoliev: ¿Para qué? ¿Crees que se le ocurrirá
entrar a nadie?
Lusghin: (Levantándose). A mí... Deseo componer
un reloj.
Yacoliev: ¿Usted? ¡Ah, bien! Pase por aquí...
Natalia: Vaya, y después arreglaremos lo de la herencia.
Pero, de veras, ¿es tan grande?
Lusghin: Intolerablemente grande. (Sigue a Yacoliev,
haciendo señas a Natalia. Todos lo contemplan
entré irónicos y curiosos).
Claudia: Pero ¿de qué herencia estáis hablando?
Natalia: Es algo raro, rarísimo. Avisa al padrino
que está el almuerzo.
Yefimov: (Preocupado). ¿Quiénes podrán ser los
herederos..., suponiendo que exista la herencia?
Claudia: (Bajando la escalera aprisa). ¡Vaya un tipo!
Polina viene de la cocina. Luego descienden la escalera
Kemskoi, Claudia y Glinkin.
Natalia: Presiento que la heredera voy a ser yo.
Podéis, desde luego, felicitarme.
Yefimov: Caramba, ¿y yo?... ¿Por qué no había de
ser yo?
Lusghin: (Sale precipitadamente de la tienda, aferra
de una mano a Yefimov, le lleva aparte y le pregunta).
Dígame: ¿No ha venido un sujeto que se
parece a mí?
Yefimov: (Riendo). No.
Lusghin: ¿No?
Telón




 
СЦЕНА ПЕРВАЯ
Большая комната - приёмная барского дома: её увеличили за счёт другой комнаты, выломав стену. В левом углу, где был вход с улицы, устроено небольшое помещение для магазина часов. Правее - лестница в два марша, она ведёт в антресоли, где живут Кемской и Наташа. Под лестницей - дверь в помещение Яковлевых, направо, в углу - дверь к Ефимовым, ближе к рампе дверь в кухню. В левой, скошенной вглубь стене - окно во двор. Рядом с окном - старый буфет. У правой стены - диван, но на него садятся осторожно. Всё - старое, ветхое. Эта комната служит гостиной, столовой.
Утро. Ночью близко был пожар. В комнате беспорядок, мебель сдвинута с мест, всюду узлы с платьем и бельём, в окне сломана рама, стёкла выбиты, на подоконнике - горшок с цветком. Только что кончили пить чай. Среди комнаты, на большом овальном столе, погасший самовар, неубранная посуда. Дверь из комнаты в часовой магазин открыта, там возится, прибирая товар, Я к о в л е в, человек лет 60-ти, кривой, с лицом евнуха, в жилете, в туфлях. В комнате - П о л и н а разбирает платье, бельё; ей лет под 30, одета в тёмное, красива, двигается легко и бесшумно, кажется - строгой, даже суровой, смотрит исподлобья, но когда откроет глаза - видно, что она испугана, подавлена чем-то. Н а т а ш а, сидя у стола, читает газету и грызёт сухари. По лестнице с антресолей сходит К л а в д и я.
















К л а в д и я. Наташа, ты бы помогла!
Н а т а ш а. Подожди, сейчас. И когда они успели написать столько!
К л а в д и я. О пожаре?
Н а т а ш а. Да. Удивляюсь.
К л а в д и я. После удивишься. Лучше помоги-ка. (Полине.) Это - куда?
П о л и н а. Это - к Наташе, пожалуйста.
Н а т а ш а (через газету). Ну, чего вы торопитесь? Всю ночь не спали, устали...
К л а в д и я (уходя вверх). Ты что же, за всех собралась отдохнуть?
Н а т а ш а (осматривая комнату). "Как хорошо, что это бывает не каждый день, - подумала курица, когда повар начал резать ей горло".
Я к о в л е в (из двери магазина). Полина, ты не видала, где часы из витрины, мраморные?
П о л и н а. У вас в руках видела.
Н а т а ш а (читает). "Всё яростнее разливалась огненная река, превращая труды рук людских в прах". Люблю, когда еров много...
Я к о в л е в (входя). Красноречие несчастию не подобает, тут нужно бы рыдая говорить, а они, пустобрёхи... Полина, а где ящик с гвоздями?
П о л и н а. Не знаю.
Я к о в л е в. Мало ты знаешь...
Н а т а ш а. Ну, где теперь найти этот ящик!
Я к о в л е в (вынул часы, смотрит). Тут сейчас человек должен придти... (Замялся, сморщил лицо.)
Н а т а ш а. Человек? Возможно ли это, отец? К нам придёт человек?
Я к о в л е в. А, ну тебя! Всё шуточки... (Идёт в магазин.) Смотри актрисой будешь...
Н а т а ш а. "Аббат исчез, оставив маркизу в недоумении". (Взяв кусок хлеба, блюдце и ложку, развязывает банку с вареньем, ест. Полина, стоя на коленях, смотрит пред собою, шевеля губами.)
К л а в д и я (с верха). Наташа, ты опять насыплешь крошек в банку, а отец...
Н а т а ш а. Проберёт мачеху. Так и надо. Многоуважаемая мать моя - вы соизволите рассердиться когда-нибудь?
П о л и н а (очнувшись). Мне пора обед готовить.
Н а т а ш а. Обед - это тривиально. Обеда не будет, а будет чай с различными вкусными добавлениями, об этом позабочусь я.
П о л и н а. А если отец...
Н а т а ш а. "Здесь приказываю только я, - величественно произнесла маркиза".
П о л и н а (уходя с охапкой одежды). Ну, как хочешь.
К л а в д и я. Она как будто всё больше дичеет, а ты с ней...
Н а т а ш а. Ах, оставь! Ещё и ты будешь меня моралью набивать!
К л а в д и я. Чего ты взвилась?
Н а т а ш а. Надоело! Ходит какая-то бутылка постного масла... от неё - тоска. Чертей не удивишь кротостью. Молодая женщина, недурна, а не умеет себя поставить...
К л а в д и я. Как это - поставить?
Н а т а ш а. Так. Тоже и ты, труженица, вышла замуж за привидение какое-то...
К л а в д и я (усмехаясь). Если мне нравится...
Н а т а ш а. Ну, миленькая, вижу я, кто тебе нравится!
(Полина входит торопливо, потерявшаяся, широко раскрыв глаза, за нею, в дверях, Стогов, мужчина лет за сорок, острижен ёжиком, виски седые, бритый, без усов, одет солидно. Говорит, держится спокойно, уверенно, с оттенком пренебрежения.)
К л а в д и я. Что вы, Поля?
П о л и н а (бормочет). Вот, - Наташа... я не знаю...
Н а т а ш а (прищурясь). Что такое?
П о л и н а. Вот этот господин... я сейчас спрошу... (Идёт в магазин, спотыкаясь, как слепая.)
С т о г о в (вежливо). С кем я могу говорить относительно найма квартиры?
Н а т а ш а. Какой квартиры? Мы - не сдаём...
С т о г о в. Мне сказали, что у часовщика Яковлева сдаётся флигель.
Н а т а ш а. Не слыхала, хотя прихожусь часовщику дочерью...
С т о г о в (кланяясь). Очень приятно узнать. Однако...
Н а т а ш а. Вы - погорелец?
С т о г о в. Нельзя ли видеть самого господина Яковлева?
Н а т а ш а. Можно. Он - существо видимое. Вы - приезжий?
(Полина стоит у двери в магазин, наклоня голову, как бы не смея войти туда.)
К л а в д и я. Пройдите в магазин - он там...
С т о г о в. Благодарю вас.
(Полина, уступив ему дорогу, отошла в сторону, встала, опираясь плечом о стену.)
Н а т а ш а. Вежлив. Похож на американского героя.
К л а в д и я. Как ты можешь так говорить с незнакомым?
Н а т а ш а. Ты, мачеха, чего испугалась, а?
П о л и н а (согнувшись над узлом). Я? Почему? Голова кружится...
Н а т а ш а. Нет, всё-таки?
П о л и н а (словно припоминая). Я развешиваю во дворе платье - вдруг он идёт... Я не испугалась...
Н а т а ш а. Ох, мачеха, ты скоро сама себя бояться станешь... Ну, ладно: "Оставим это для потомства, - сказала графиня, выбросив за окно изношенную туфлю". Впрочем - такой графини не было. Мачеха, иди, ставь самовар!
К л а в д и я (задумчиво, глядя на Полину). Не рано ли?
Н а т а ш а. Не смущай меня возражениями! Я буду мыть посуду и вообще - трудиться.
Я к о в л е в (из магазина). Наташа, не видала ключ от флигеля?
Н а т а ш а. Нет.
(Стогов в двери магазина. Клавдия и Наташа не видят его.)
К л а в д и я (мечтательно). Знаешь, Ната, я всё думаю о фальшивомонетчиках...
Н а т а ш а. Да? И что же?
К л а в д и я. Вот бы познакомиться с человеком, который делает золотые....
Н а т а ш а. Прекрасная мечта!
К л а в д и я. Или хоть с таким, который сбывает их...
Н а т а ш а. Превосходная идея!..
К л а в д и я (вздохнув, с досадой). Ты всё насмехаешься. Удивительно, до чего ты несерьёзна! И как это можно: всегда, надо всем шутить?
Н а т а ш а (серьёзно). А видите ли: один грешник, просидев в аду тысячу девятьсот тринадцать лет, сказал соседу: "Здесь вовсе не так жарко, как мне говорили".
К л а в д и я. Терпеть не могу твои шуточки...
(Из магазина выходят Яковлев и Стогов.)
Я к о в л е в. Полина - ключ от флигеля! Где Полина?
(Полина из кухни быстро бежит по лестнице в антресоли. Наташа бесцеремонно разглядывает Стогова. Он тоже спокойно разглядывает всех. Клавдия всё время входит и уходит, унося вещи.)
Я к о в л е в. Очень интересно объяснили вы намерения ваши. И верное, должно быть, дело - теперь многие изобретают...
С т о г о в. Мы весьма отстали в технике против иностранцев.
Я к о в л е в. Зато в доброте души - мы впереди всех народов.
С т о г о в (усмехаясь едва заметно). Говорят, что так...
Д у н я (вбегает, - это девица лет 25-ти, жеманится, приглядываясь к Стогову, картавит). П'едставьте, всё ещё летят иск'ы. Я вынесла на те'асу батистовое платье, и вд'уг оно заго'елось, - вот какая ды'а. Я п'ибежала сказать вам...
Я к о в л е в (внушительно). Искры летят оттого, что люди роются на пожарище.
Д у н я (удивилась). Да?
Я к о в л е в. А вы думали - отчего?
Д у н я. П'едставьте, я вовсе не думала об этом!
Н а т а ш а (уронила на пол блюдце). Ах, несчастная!
Я к о в л е в. Хозяйка, эх...
П о л и н а (с верха). Нет ключа.
Я к о в л е в. Как же это?..
К л а в д и я. Идёмте, я отопру без ключа!
Я к о в л е в (Стогову). Пожалуйте. Хаос у нас. (Ведёт его к двери в кухню. Навстречу - Ефимов, в руках его по тяжёлой связке книг, он держит их, как вёдра с водою.)
Д у н я. Ах, какой ужас был ночью, какое раззорение!
Н а т а ш а. Забыла, Дуня, нужно сказать - 'аззоение...
Д у н я. Ах, оставь! Что тебе? Ты любишь осмеивать всех, а мне нравится картавить.
Е ф и м о в (опустил книги на пол, отирает пот с лица). Для Натальи Ивановны стеснять людей - первое удовольствие.
Н а т а ш а. "Философия составляла любимый предмет Агафьи".
Д у н я. Это что ещё за Агафья?
Н а т а ш а. Старушка одна у Льва Толстого, в "Анне Карениной".
Е ф и м о в. Ваш Толстой мыло считал произведением искусства.
Н а т а ш а. Агафьюшка, это не Толстой, а Левин.
Е ф и м о в. Всё равно. У серьёзного писателя и герои не говорят глупостей.
Д у н я. Наташа, - кто этот господин?
Н а т а ш а (отломила ручку чашки). Ещё одно несчастие!
П о л и н а (как во сне, спускается с лестницы, испуганно остановилась). Какое несчастие?
Н а т а ш а (показывая ей чашку). Как трудно трудиться, Поля!
Е ф и м о в (толкая ногой связку книг). Вот, - за швейную машину энциклопедическим словарём заплатили. И то - слава богу, - могли ничего не заплатить, а машина-то уже в ссудной кассе заложена. Да... В других странах невозможно подобное... извращение фактов, а у нас... (Огорчённо махнул рукою, взял книги, идёт к себе.)
Н а т а ш а. Ты этого бритого не встречала раньше?
П о л и н а (беспокойно). Где же? Куда я хожу? Только в церковь...
Д у н я (идёт за Ефимовым). Интересного мужчину и в церкви заметишь.
П о л и н а (ходит по комнате, дотрагиваясь до разных вещей). Ничего я не замечала. Всё это напрасно...
Н а т а ш а. Что ты ворчишь?
Б о б о в а (входит с узлом в руке. Женщина за сорок, говорит певуче, крепкая, бойкая). Здравствуйте, дорогие, на долгие года! Страхи-то, ужасти, пожарище-то каков! Я, подобно мыше летучей, всюю ноченьку металась, не знай как! Третий разок посещает господь городок наш огненной бедой, и раз от разу всё погибельней. Растут, видно, грехи-то наши, возрастают... Не помочь ли вам в уборке-то, устали, поди-ко?
(Полина, разбирая вещи, часто поглядывает в окно на двор, прислушивается.)
Н а т а ш а. Вот именно - помоги! Умираю от усталости...
Б о б о в а. Женишка твоего видела сейчас.
Н а т а ш а (равнодушно). Где?
Б о б о в а. Сюда идёт с Кемским.
(Наташа, составив на поднос чайную посуду, несёт её в кухню.)
Б о б о в а (Полине). Нет, как ведь господь милостиво оградил вас, всего на два дома до вашего иссяк огонь...
П о л и н а (глухо). Сгореть бы и этому...
Б о б о в а. Ну, зачем же? Нас не стены держат, а глупость да робость наша. Однако неудобный домок, неудобный! Что это Наташа не уговорит крёстного отца совсем подарить ей рухлядь эту? А то - живёте вы под барским капризом: сегодня - любезны, а завтра - пошли прочь! А Наташе-то продать бы дом этот, а я бы покупателя нашла.
(Глинкин входит из магазина. Красивый молодой человек 22-25 лет. Лицо нахальное. Немного выпивши или с похмелья. В кожаной куртке, охотничьих сапогах, в картузе с дворянской кокардой. В руках - портфель.)
Б о б о в а. Дворянину - почтение! Что это, какой кожаный сегодня?
Г л и н к и н. Не твоё дело. Где Яковлев?
Б о б о в а. Уж очень ты строго спрашиваешь!
Г л и н к и н (Полине). Вы что же не здороваетесь со мной?
П о л и н а. А вы со мной?
Г л и н к и н. Пардон. Я спросил: где Яковлев?
Б о б о в а. А ты кого спросил?
Г л и н к и н. Не всё равно - кого?
Б о б о в а (Полине). Это куда?
П о л и н а. Дайте мне, это наверх. (Идёт.)
Г л и н к и н (ворчит ей вслед). Копчёная селёдка. Как живёшь, Бобиха?
Б о б о в а. А как привыкла: хихоньки да хахоньки, доходишки махоньки, живу - не тужу, всем служу, а тебе - погожу. Когда должишки-то отдашь мне?
Г л и н к и н (ходит вокруг стола). Успеешь. (Суёт пальцы в карман жилета, предполагая найти там часы. Часов нет. Он косится на карман, на пальцы, щёлкает ими. Напевает из Фауста.) "На земле весь род людской..."
Б о б о в а (улыбаясь, следя за ним). Забыл, что часики-то у меня в закладе.
Г л и н к и н. Я гадостей не люблю помнить.
Б о б о в а. Свадьба-то у вас - когда?
Г л и н к и н. Это не твоё дело. Семья - священный оазис в пустыне жизни, и никто не смеет вторгаться в недра брака. Да. Для вас, вот таких, брак - любительский спектакль, а для меня это парадное представление на сцене императорского театра. Поняла? Нет, конечно. (Осматривает стены, насвистывая.)
Н а т а ш а (вышла, приседает). Виконт!
Г л и н к и н. Здравствуйте. А где ваш отец?
Н а т а ш а. Пошёл сдавать какому-то господину квартиру во флигеле. Ну-с?
Г л и н к и н. Странно. Разве во флигеле можно жить? Куда это вы?
Н а т а ш а. За провизией к обеду.
Г л и н к и н. Полезное путешествие. Водки купить не забудьте.
Н а т а ш а. Виконт - я знаю ваши вкусы...
С т о г о в (входит). Человек должен иметь хозяина...
Я к о в л е в (идя за ним, весело). И надо всеми - господь! Приятно слышать такие речи в наше время всяческого буйства. Очень приятно... Теперь позвольте вас познакомить с моими: дочь - Наталья.
С т о г о в (кланяется, не подавая руки). Пётр Васильевич Стогов.
(Наташа комически важно приседает.)
Г л и н к и н (тоже важно). Тихон Степанов Глинкин, юрист.
Н а т а ш а. Из пятого класса реального училища.
Г л и н к и н (окинув её сердитым взглядом). Личный секретарь судебного следователя Кемского.
(Стогов серьёзно кланяется, но в глазах усмешка.)
Н а т а ш а. То есть - писарь.
Я к о в л е в. А эта - торгует старинными вещами.
Б о б о в а. Продаю, покупаю, распрекрасную невесту сосватать могу.
С т о г о в. Выгодно старинными вещами торговать?
Г л и н к и н. Ерунда! Обман! Она сама выдумывает эти вещи...
Б о б о в а. Вещь, сударь мой, нельзя выдумать, её надо сделать. И без обману нельзя. Все любят обмануты быть, лишь бы хорошо обманули.
Я к о в л е в. А вот - жена...
(Полина прячет руки за спину, отступив.)
С т о г о в (кланяется ей). Так вы позвольте мне смерить там, - нет ли у вас рулетки или аршина?
Я к о в л е в. Полина...
П о л и н а (села на стул). Нет.
Я к о в л е в. Как - нет?
Н а т а ш а. Аршин у меня в комнате. (Полина не двигается.)
Я к о в л е в. Ты слышишь?
Н а т а ш а (идёт). Я принесу.
Я к о в л е в (жене). Ты - что?
П о л и н а (тихо). Устала...
Я к о в л е в. Ну... все устали!..
Н а т а ш а (подавая аршин). Извольте.
С т о г о в (кланяясь). Благодарю.
Я к о в л е в. Может - помочь вам, а?
С т о г о в. Нет, не беспокойтесь, я сам... (Ушёл.)
Я к о в л е в. Ну, - похоже, что хороший постоялец, видимо - со средствами. Вот я забочусь обо всех, как лучше, покойнее, а вы...
Н а т а ш а. "Аббат, мы это слышали". (Идёт в магазин.)
Я к о в л е в (жене). А ты чего сидишь вороной? Убирай дом скорее.
(Полина встаёт.)
Г л и н к и н (иронически). Ха-арошенькое обращение с женщиной!
Я к о в л е в. Вы, Тихон... эх, грешить не люблю! (Уходит в магазин, сердито ворча.)
Г л и н к и н (осматривая стены). Ни одного зеркала - нельзя даже понять, существуешь ты или нет? (Идёт наверх.)
Б о б о в а (когда Глинкин скрылся). Экой бездельник, экой прохвост, а? А ты, Палагея Петровна, нехороша сегодня, - что это ты?
П о л и н а (идёт в кухню). Где же Клавдия?..
Б о б о в а. А она за нафталином побежала. (Подходит к окну, делает знаки, оглядывается.) Тсс... тсс...
С т о г о в (в окне). Ну, что?
Б о б о в а. Ладно ли дело-то?
С т о г о в. Квартиру снял. Что это за дурак, зять этот?
Б о б о в а (складывая пальцы в кулак). Так, щеночек, он у меня в горсти.
С т о г о в. Никого нет?
Б о б о в а. Позвать её, что ли?
С т о г о в (скрываясь). Да, скорее.
(Бобова идёт в кухню, по дороге заглянув в магазин; Стогов является из двери со двора, почти в ту же минуту из кухни вышла Полина, смотрит на него со страхом, он усмехается.)
П о л и н а (тихо, испуганно). Зачем вы пришли? Зачем?
С т о г о в (говорит тихо, с лёгкой усмешкой, трудно понять - серьёзно или шутя). Я вчера, на улице, и тогда, в церкви, сказал, что не отстану, найду, - вот и нашёл.
П о л и н а. Прошу вас - уйдите!
С т о г о в (усмехаясь). Не надо притворяться, Поля!
П о л и н а. Что вам нужно от меня? Кто вы для меня?
С т о г о в (всё так же, с усмешкой). Судьба, хозяин твой, влюблённый человек...
П о л и н а. Я вас не знаю, я не хочу...
С т о г о в. Я - твоя судьба, ты - моя. (Подходит ближе к ней, говорит негромко.) Оказалось, что у меня есть что-то похожее на совесть, Поля.
П о л и н а. Нет!
С т о г о в. Есть что-то... Может быть, это - от бессонницы, может быть - от скуки. Одним словом - ты мне нужна, и я пришёл за тобой...
П о л и н а. Нет! Не смеешь... не можешь ты! Ты! Из-за тебя я сидела в тюрьме, меня судили, позорили... из-за тебя!
С т о г о в. Но ведь тебя оправдали.
П о л и н а. Молчи!
С т о г о в. О том, что всем известно? Зачем же? Я знаю, что ребёнок родился мёртвым, проклятая бабка сказала мне. Но, - она не вовремя умерла, а я, как тебе известно... впрочем, я не оправдываюсь.
П о л и н а. Зачем ты пришёл? Зачем?
С т о г о в. Я сказал - за тобой.
П о л и н а. У меня - муж. Он пожалел меня тогда ли - на суде...
С т о г о в. Иной раз пожалеть выгодно.
П о л и н а. Третий год я живу...
С т о г о в. Живёшь? Разве?
П о л и н а. Не смей!
С т о г о в. Ну, перестань!
П о л и н а. Христом богом прошу - уйди!.. Не могу Я. - ничего не могу...
С т о г о в (хмурясь, спокойно). Чему быть, того не миновать...
П о л и н а (прислонясь к двери). Кто ты такой?
С т о г о в (серьёзно). Полина, я смотрел, как ты молилась в церкви, не один раз смотрел. В твои годы так молятся, когда хотят согрешить, но боятся. Я, знаешь, даже испугался за тебя. Пойми - это верно! Испугался!
П о л и н а. Врёшь! Ты врёшь... Ну, если ты добрый человек - уйди же! Я прошу.
С т о г о в (усмехаясь). Грешница ты - в мыслях, и - я ведь знаю очень любишь грех, очень ждёшь его.
П о л и н а. Нет. Неправда! Не хочу!
С т о г о в. Брось - меня не обманешь. (Почти с восхищением.) Ты очень сильная женщина, Поля, ты - настоящая. Как ты согнула себя, ты, такая гордая, а? Я не узнаю тебя... Удивительно это! Но то, что ты считаешь грехом - не грех, а - обязанность, это - твой долг. Пойми! Раньше ты ведь знала, что это твой долг и радость твоя, - знала! Это в тебе не могли убить, не притворяйся. (Громко и деловито.) Так вот, хозяйка: сейчас же я пришлю плотника. (Шепчет ей.) Отвечай мне, ну!
П о л и н а. Хорошо. Да. Прощайте.
(Из двери магазина идёт Кемской, человек лет 60-ти, весь неприбранный, одичавший, с неподвижной гримасой на лице. Одет в парусиновый балахон-пыльник, на голове - выцветшая судейская фуражка, в руках - пара уток.)
К е м с к о й. Кто такое, а?
С т о г о в. Постоялец. Снял флигель.
К е м с к о й. А... Семейный?
С т о г о в. Одинок.
К е м с к о й. Почему?
С т о г о в. Холостому удобней.
К е м с к о й. Гм... Может быть. Полина - Тихон здесь?
П о л и н а (очнувшись). Да.
К е м с к о й. Бросил меня, ушёл. Я говорю: возьми Наташе уток, а он ушёл! Вот утки, Наташе. Да. (Сел к столу. К Стогову.) Вы - квартиру сняли? Гм... Чем занимаетесь?
С т о г о в (не спеша, двигаясь к двери магазина). Изобретаю новый сплав.
К е м с к о й. Сплав леса?
С т о г о в. Металлов.
К е м с к о й. Не понимаю!
С т о г о в. До свидания. (Ушёл.)
К е м с к о й. Полина, - как это он тут?
П о л и н а (тихо). Не знаю, не знаю...
К е м с к о й (сердится). Что это ходят тут всё, эти, разные... Тут Наташа, и вдруг... Какой-то слесарь... Наташа испугалась пожара?
П о л и н а. Не дитя она.
К е м с к о й. Приготовь ей уток, зажарь... Помоги мне снять это.
Б о б о в а (идёт из кухни). Я помогу, ты уж иди, стряпай, Палагея Петровна.
К е м с к о й. Ага, лиса, ты здесь, а?
Б о б о в а. Несчастье всех в одну кучу кладёт, миротворец ты наш.
К е м с к о й. Погорела, а?
Б о б о в а. Нет, господь миловал.
К е м с к о й. Какое же у тебя несчастье? Не понимаю. Ты сама несчастье. (Доволен словом, смеётся.) Вот именно, - ты сама - несчастье, а?
Б о б о в а. Ну, что это вы говорите, добрячок такой! Я ко всем с добром, а вы меня - колом. А обещаньице-то своё не исполнили?
К е м с к о й. Какое?
Б о б о в а. Подсвечники-то обещали продать мне.
К е м с к о й (отмахиваясь). Пошла, пошла! Подсвечники! Это канделябры, да. Это - редкость...
Б о б о в а. И часики каминные обещали...
К е м с к о й (строго). Иди прочь!
(Бобова отошла в угол, тихо роется там, разбирая вещи. Её почти не видно.)
Я к о в л е в (входит). Здравствуйте...
К е м с к о й. Здравствуй, да... Вот что, брат-кум, тут-а... эти у тебя, постояльцы всё какие-то! Это, брат, мне не нравится...
Я к о в л е в (разводя руками). Как же быть? Ведь и мне без людей лучше, да бедность понуждает...
К е м с к о й. Подожди. Я дал дом Наташе, а ты устраиваешь тут постоялый двор какой-то. Нахлебники, постояльцы - это я плохо понимаю. Всё-таки это - мой дом! Да. Я прихожу, - вдруг - какой-то человек... Потом - этот Ефимов... Надо, брат, быть деликатным.
Я к о в л е в (волнуясь). Однако же войдите в положение! Улица глухая, не торговая, магазин работает плохо. На старом месте, на юру, было лучше, а здесь - я потерял, - кто сюда пойдёт?
К е м с к о й. Ну, это - я не знаю. Я сделал, что мог: пристроил тебе лавочку, испортил фасад дома, и так далее... Но - постоялый двор я осуждаю. Ефимов и все это - мне не нравится. Я, брат, старик...
Я к о в л е в (глухо, нервно шевеля пальцами). Я тоже не молоденький.
К е м с к о й. Ну, да! Я пойду к себе, скажи, чтобы мне дали мыться.
Я к о в л е в (глядя в дверь магазина). Иванов идёт.
К е м с к о й (с лестницы). К письмоводителю.
Я к о в л е в (грозит вслед ему кулаком, Бобовой). Слышала, а? Каково?
Б о б о в а. Что уж тут! Эхе-хе...
Я к о в л е в (идя в кухню). Да, вот и живи... Иди, неси ему воду-то...
Б о б о в а. Ладно, сейчас.
И в а н о в (околодочный, весёлый, бойкий франт). Эй, Бобиха, погоди!
Б о б о в а (у двери кухни, подмигивая на лестницу). Шш...
И в а н о в. А что?
Б о б о в а. Кемской.
И в а н о в. Ты что тут делаешь?
Б о б о в а. Помогаю в уборке.
И в а н о в. Куда это нахлебник твой выехал?
Бобов а. А - дай бог память...
И в а н о в. В Сморгонь?
Б о б о в а. Что ты, милый, такого места и нет на земле!
И в а н о в. Ну, я лучше тебя знаю, что есть и чего нет! А скоро я тебя поймаю, милая дама!
Б о б о в а. Ах, гонитель ты мой, Нерон жестокой, - и за что ты меня поймаешь?
И в а н о в. А - за шиворот. Не держи воров, не скупай краденого.
Б о б о в а. Да я всё покупаю, слона приведут, так я и слона.
И в а н о в. Ладно. Точи зубы-то. Слушай, - на-ко вот, пересунь. (Подаёт ей записку.) Понимаешь, кому?
Б о б о в а. Ну, Клавдии...
И в а н о в. Шш! Не Клавдии, а Дуне.
Б о б о в а. Уж и в эту сторону метнуло?..
И в а н о в. Если ты мне это дело наладишь...
К е м с к о й (с верха). Что же воды?
Б о б о в а (бежит). Сейчас, родимый.
И в а н о в. Найди мне письмоводителя. (Подошёл к окну, вынул из кармана письмо, улыбаясь, читает. Из двери на него смотрит Ефимов. Из комнаты Наташи вышел Глинкин, увидав околодочного - сморщился, хочет уйти обратно. Иванов, обернувшись, прячет письмо.) Примите два пакета.
Г л и н к и н (подошёл, взял пакеты, взвесил на руке). Это что?
И в а н о в. Не знаю. Моё дело - сдать, ваше - принять да расписаться.
Г л и н к и н. Прошу не указывать мне моих обязанностей.
И в а н о в. Ах, извините!
Г л и н к и н. Да-с. (Расписываясь в книге.) Можете идти.
И в а н о в. Благодарю за разрешение.
Г л и н к и н. Что-с?
И в а н о в. Скоро и вам лично повесточку вручу.
Г л и н к и н. Опять? За что?
И в а н о в. Буйство в общественном месте.
Г л и н к и н. Это - не буйство, а протест против засилия инородцев!
И в а н о в (даже удивился). Это - Кознов, Иван Лукич, - инородец?
Г л и н к и н. Я лучше вас знаю, кто - кто!
И в а н о в. Проницательный вы человек!
Е ф и м о в (входит. Рука подвязана). Н-ну, я думал, обед готов, а тут ещё - Содом и Гоморра...
И в а н о в. Что это?
Е ф и м о в. Порезал.
И в а н о в (Ефимову). Вечером - в "Порт-Артуре"?
Е ф и м о в (показывая руку). Какой же я игрок?
И в а н о в. До свидания, благороднейший господин Глинкин. (Ефимову.) Ну, до вечера, скучный господин.
Е ф и м о в (вздыхая). Трудно быть весёлым, имея фамилию - Ефимов.
И в а н о в. А я вот Иванов, однако - не скучаю. Нисколько даже.
(Глинкин пожимает плечами.)
Н а т а ш а (с покупками, в дверях магазина). Здравствуйте, Пинкертон!
И в а н о в (щёлкая каблуками). Позвольте помочь?
Н а т а ш а. Не трудитесь. У нас домашних кавалеров в избытке заквашено. Вы с чем?
И в а н о в. С бумагами. А сейчас - к соседу вашему. До свидания!
Г л и н к и н. Удивляюсь, как вы можете фамильярничать с этим...
Н а т а ш а. Ах, в моих жилах течёт рыжая, плебейская кровь. Крёстный здесь? (Идёт наверх.) Скажите Поле, что можно накрывать стол.
Г л и н к и н. Ефимов, ступайте, скажите.
Е ф и м о в (обиженно). Вы, сударь мой, тише командуйте! Я человек неожиданный, никто не знает, на что я способен.
Г л и н к и н. Я не командую... Скучно, чёрт возьми! Вот и пожар был, а скучно...
Е ф и м о в (миролюбиво и уныло). Вам жаловаться не на что. У вас всё-таки фамилия оригинальная: Глинкин. Глинку напоминает, оперу "Жизнь за царя". А вот, если Ефимов, так уж это безнадёжно...
Г л и н к и н (с достоинством). Глинкин - это руссофизм, - понимаете? Моя фамилия - де Глинкэн, мой дед был француз, дворянин. А Глинкин - это переделка на русский лад, руссофизм... то есть руссизм...
Е ф и м о в (вздохнув). Хотя бы и так - всё-таки хорошо. Но - уж если Ефимов, так что же? Вы можете представить себе - монумент Е ф и м о в у? Если поставить такой монумент на площади - так по ней никто ходить не будет...
Г л и н к и н. Возможно - не будут! Фигура у вас...
Е ф и м о в. Тут не в фигуре суть. Многие люди не обладали фигурой, а монументы им всё-таки поставлены.
Г л и н к и н. Впрочем, я не совсем понимаю вашу идею...
Е ф и м о в (задумчиво). Идея - простая. Все великие люди носили соответственные фамилии: Аристотель, Эмиль Золя, Степан Разин. А если сказать: великий человек - Ефимов - никто этому не поверит...
Б о б о в а (идёт из кухни). Наташа пришла?
Г л и н к и н (кивая на пакеты). Видишь...
Е ф и м о в. Бобиха, - жену мою не видала?
Б о б о в а (ставит стулья к столу). А вон, поглядите, на дворе-то... То есть до чего благочестивец наш, боголиз, кривой, Палагею заел - даже глядеть обидно!
Е ф и м о в (у окна). С кем это она там?
Б о б о в а. Только и твердит: я тебя с земли поднял, я тебя из грязи вынул!
Г л и н к и н. Это мне не интересно...
Б о б о в а. Эка важность - поднял! Эдакую-то бабочку, да не поднять! Всяк бы поднял, да снова положил, дело - дешёвое, а удовольствие большое, да!
(Ефимов быстро идёт в кухню.)
Г л и н к и н (Бобовой, тихо). Ревнив, чёрт!
Б о б о в а. Без ревности любовь - как без соли хлеб.
Г л и н к и н (идя за Ефимовым). Бобиха, скажи, чтоб скорее собирали обедать!
Б о б о в а (про себя). Поспеешь, дроздова голова!
П о л и н а (с тарелками). Господи, как тут всё нехорошо...
Б о б о в а. Кому прибрать? У вас все - баре.
П о л и н а (развёртывая пакеты). Ты в судьбу веришь?
Б о б о в а. А как же?
П о л и н а. И в бога веришь?
Б о б о в а. И в бога. Что это ты, матушка, спрашиваешь как?
П о л и н а. А кто сильнее: судьба или бог?
Б о б о в а. Ну, уж этого я не знаю... Уж чего не знаю - так не знаю... Этого, поди-ка, и боголюбивый муженёк твой не знает, одноглазый чёрт! Ох, Поля, Поля, тяжела твоя доля...
П о л и н а. Значит - заслужила такую.
Б о б о в а. А ты - полно! Согрешив на грош, на рубль каешься... Ой, ой, утки-то, утки... (Бежит в кухню, в двери сталкивается с Яковлевым.)
Я к о в л е в. Что ты, - слепая?
Б о б о в а. Ох, прости...
Я к о в л е в. Демоны... (Идёт в магазин.)
П о л и н а. Подожди минуту.
Я к о в л е в. Чего такое?
П о л и н а. Напрасно ты сдал флигель.
Я к о в л е в (приостановясь). Это - твоё дело?
П о л и н а (твёрдо). Моё!
Я к о в л е в (удивлён). Чего?
П о л и н а. Это человек нехороший.
Я к о в л е в. А тебе какое дело, а?
По л и н а (волнуясь). Ты - добрый... ты поймёшь, ведь я - молчу! Я всегда молчу! Ведь уж если я говорю - значит...
Я к о в л е в (строго). Значит - я с тобой должен серьёзно поговорить! Я и поговорю! (Быстро идёт в магазин.)
П о л и н а (оглядывается вокруг, почти с ужасом, шепчет). Ах... ну, хорошо... ну - всё равно...
К л а в д и я (вбегает со двора, встревожена). Поля, милая! Мой-то накрыл было меня с Ивановым, - слушай-ка, сходи к Дуне - пусть она скажет, что я с ней говорила через забор, - сбегай, милая... Что ты какая? Дурно, что ли, - что ты?..
П о л и н а (как в бреду). Клава, ну - скажи правду: ведь меня можно пожалеть, выслушать? Ведь я всё молчу, я уже третий год молчу, вся живу, спрятавшись в сердце своём, - вся в своём сердце...
К л а в д и я (беспокойно). Поля, что ты говоришь? Нездоровится тебе?
П о л и н а (тихо, горячо). Подожди, - ну, хорошо: если даже я грешница, если я тяжело согрешила...
К л а в д и я. Э, что вспомнила...
П о л и н а. Нет, подожди! За грех мой - меня напугали, меня мучили, господи, как мучили... А в чём я грешна? Разве несчастие - грех? Ведь я же не собака, ведь меня нельзя звать, как собаку, - свистнул кто-то, и я должна бежать к нему, если он свистнул мне, - ведь я же человек, я...
К л а в д и я (оглядываясь). Ах, да послала бы ты к чёрту своего кривого! Что мне делать? Сейчас придёт мой, - Полинька, сбегай к Дуне-то! Скорей...
П о л и н а. Зачем?
К л а в д и я. Ах, боже мой, ты ничего не можешь понять...
П о л и н а. Не могу.
Е ф и м о в (идёт из магазина, тягуче говорит). А вы, сударыня, опять начали беседы ваши сквозь забор?
К л а в д и я. А тебе опять мерещится?
Е ф и м о в. Ты с кем говорила?
П о л и н а (прибирая на столе, машинально говорит). С Дуней говорила она...
Е ф и м о в (смотрит на неё). Я спрошу Дуню!
К л а в д и я. Спроси.
(Полина вдруг тихонько засмеялась.)
Е ф и м о в. Это над чем же вы?
П о л и н а (почти со слезами, тоскливо). Над собой, право - над собой.
Е ф и м о в. Что же такое смешное в себе нашли вы? Не вижу я ничего весёлого!
К л а в д и я. При тебе и с горя засмеёшься.
Б о б о в а (зовёт из кухни). Поля, Клава...
(Обе ушли. Глинкин сносит с верха зеркало, в позолоченной старой раме, ставит на пол у лестницы.)
Е ф и м о в (рассматривая себя, вздыхает). Дрянь зеркало.
Г л и н к и н (поправляя галстук). Для местного населения вполне годится.
Е ф и м о в. Дрянь. Человеку надо видеть себя в сиянии всех качеств, а тут - пятно.
Г л и н к и н. Ты и есть пятно. Клякса на странице истории культуры.
Е ф и м о в (отходя). Любишь ты критические слова. А по-моему, критик - просто человек дурного характера.
Г л и н к и н (идёт в магазин). Много ты понимаешь.
Е ф и м о в. А кто же повесит зеркало? (Ворчит.) История... На кой чёрт она мне, история! Дурак...
(Ефимов, нахмурясь грозно, смотрит вслед ему, потом берёт со стола ножницы и наносит ими колющие удары и воздух. В двери магазина стоит Лузгин, чисто и скромно одетый человек лет за сорок, в котелке, сдвинутом на затылок, с портфелем подмышкой. Стоит, склонив голову на плечо, и смотрит на Ефимова с улыбкой. У него лицо и взгляд человека ненормального.)
Е ф и м о в (нанося удары, бормочет). А - вот... и вот!.. И напишут в газетах, а ты не прочитаешь...
Л у з г и н (шагнув в комнату). Гимнастика? (Делает правой рукой, с котелком в ней, нелепейшее движение.) Здравствуйте! Часовых дел мастер?
Е ф и м о в (сердито). Нет ещё.
Л у з г и н . Я хотел бы часы починить.
Е ф и м о в. Чините.
Л у з г и н. То есть отдать их починить.
Е ф и м о в. Отдайте.
Л у з г и н. А - кому?
Е ф и м о в. Хоть трубочисту, мне всё равно... (Лузгин идёт к нему, тихонько посмеиваясь и немного подпрыгивая. Он так забавен, что Ефимов, сначала отступавший от него, остановился, ухмыляясь. Лузгин смеётся громче, бросает портфель на стол. Ефимов тоже начинает смеяться.)
Е ф и м о в (сквозь смех.) Да вы - кто такой?
Л у з г и н (так же, взвизгивая). Человек... Смешно?
(Оба хохочут.)
Е ф и м о в. Ой, чёрт... Чем... чем... вы занимаетесь?
(Наташа на лестнице.)
Л у з г и н. Ищу наследников к выморочному имуществу...
Е ф и м о в (серьёзнее). Чье имущество?
Л у з г и н (подмигивая). Нельзя сказать. Я скажу, а вы - вот вы - и закричите: я - наследник! И толкнёте меня на ложный путь...
(Наташа сходит с лестницы, вопросительно осматривает Лузгина, он почтительно и низко кланяется ей.)
Е ф и м о в (улыбаясь). Желает часы починить: где отец?
Н а т а ш а. Не знаю. (Лузгину.) О каком это наследстве говорите вы?
Л у з г и н (ласково). Интересно? Бо-ольшое наследство! Владелец помер, а наследники - неизвестны! Второй год ищу.
Н а т а ш а. И что же? Они здесь, в нашем городе?
Л у з г и н. Как будто... как если бы...
Н а т а ш а. Вдруг это - я, а?
Л у з г и н (кланяясь). Был бы рад... был бы очень рад!..
Н а т а ш а. Так что же? Сделайте меня наследницей, а? Вы садитесь... Сделайте - ведь вам всё равно, да?
Л у з г и н. Решительно всё равно! (Садится, посмеиваясь.)
Е ф и м о в (смеясь). Чёрт знает, что! Чудак вы...
(Клавдия входит из кухни, торопливо накрывает стол, посматривая на Лузгина. Яковлев - тоже из кухни.)
Е ф и м о в. Что ж вы уходите, не запирая магазин?
Я к о в л е в, А какой дурак зайдёт в него?
Л у з г и н (вставая). Вот я зашёл.
Я к о в л е в (смущён). Извините... Живём в таком глухом углу. Вы?..
Л у з г и н. Я бы часы починить хотел...
Я к о в л е в. Можно. Пожалуйте в магазин.
Н а т а ш а. А потом - расскажите мне о наследстве - хорошо? Большое наследство, да?
Л у з г и н. Невыносимо большое! (Идёт за Яковлевым, вглядываясь, подмигивая Наташе. Она, Ефимов и Клавдия смотрят вслед ему.)
К л а в д и я. Что это такое? Какое наследство?
Н а т а ш а. Странно... Зови крёстного обедать.
Е ф и м о в (озабоченно). Наследники могут быть... если действительно существует имущество...
К л а в д и я (взбегая, по лестнице). Неприятный какой...
(Полина из кухни, затем с верха спускается Кемской, за ним Клавдия и Глинкин.)
Н а т а ш а. Чувствую, что наследница - это я. Можете поздравлять...
Е ф и м о в. Гм... Ведь и я... человек... (Вспомнил Лузгина, смеётся.)
Л у з г и н (выбегает из магазина, схватив Ефимова под руку, тащит его к авансцене). А не заходил к вам такой... похожий на меня? Нет?
Е ф и м о в (усмехаясь). Нет.
Л у з г и н. Нет?
Занавес