El buen hijo - Jamón y champán

Глава 26. Хамон и шампанское

 

 

 

 

 

Vicente:
Tú eres hombre muy bueno. Perdonas si mi español es malo. Mis hijos saben pronto muy bien y me corrigían, pero no puedo
pedir a ellos ayuda por ti. No puedo esperar. Yo soy mujer casada. Yo sé que tú imaginas. Yo tengo una familia. El tiempo contigo es
muy bueno porque tú eres hombre muy bueno que sabe todas las cosas. Pero yo no soy tan buena contigo ni con mi familia. He
pensado. Tú crees que no he pensado, tú quieres respuesta y dices que yo no doy, pero he pensado mucho todo el tiempo. El trabajo
para mí es necesario, no es nunca más fácil encontrar otro trabajo como contigo. Me gustaba tu respeto. Tú siempre tienes respeto
para mí. Yo quiero tenerlo para ti. Eso he aprendido con tu tiempo. Respeto por ti y mí y la familia. Mi hija viene hace poco de Baia
Mare. Y mi hijo pequeño que no te hablé también. Yo quería que ellos tienen todo para colegio en España. La educación es
importante. Aprender estudios para vivir bien. Ellos son chicos inteligentes y yo sé que aprovechan oportunidades. Ahora todo está
bien yo no puedo seguir en la papelería. Quiero pero no es posible.
Gracias y perdonas, por favor. Tú dices que no soportabas situación como de tu amigo con ruedas y ella su novia casada. Yo
entiendo. Yo también no soportaría. Yo también otro tiempo podría quererte. Ahora no es posible. Para otra mujer sí. Tú buscas esa
mujer. Ella cuando te encuentra tiene mucha suerte.
Corina
Le había dado trabajo porque me conmovió su letra manuscrita sobre una cuartilla recortada sin
tijeras y porque creí que cuanto afirmaba era cierto: era una persona que necesitaba trabajo. Porque
sólo una persona que necesita con mucha desesperación un sueldo podía escribir una nota como ésa,
con bolígrafo azul. Y no creo que en este caso me moviera la deformación profesional, la de alguien
que compra y vende artículos de escritorio y le gustan y les adjudica un valor afectivo. No. Creo que a
cualquier persona le hubiera conmovido. Movido. Movido a disponer de esa honestidad si surgía la
posibilidad. No como un diablo, porque diablo no soy y nunca me he llevado ninguna alma y menos
con esa agilidad de la expresión, y si lo hubiera logrado, si me hubiera acercado siquiera a atrapar el
alma de alguien, no hubiera podido salir corriendo como el demonio, porque las manos y las piernas
muy seguramente me hubieran temblado hasta paralizarme. Era ella la que me había arrebatado el
alma a mí. Ella había corrido con mi alma en tres cajas de cartón. Pero, la verdad, no podía sentir
mucho rencor. Ahora estaba seguro de que Corina había tenido que verse acuciada por unas
circunstancias muy graves para cometer ese delito. Robar material de oficina para revenderlo ¿en
Coslada a compatriotas? ¿En Baia Mare a sus antiguos vecinos y parientes? ¿O para sus niños, como
sugería ambiguamente en la carta? Sea como fuere, no era una gran pérdida, el seguro lo subsanaría.
Lo que era una gran pérdida era otra cosa: que yo no hubiera sabido afrontarlo de cara y, sobre todo,
que existiera gente que tenía que emigrar y hacer tonterías para ganarse unas perras y subsistir.
La misma inconfundible letra manuscrita en la misma tinta azul estaba ahora ante mis ojos. No
había querido abrir la carta hasta llegar a casa. Temía su contenido. Temía que pudiera perturbarme
demasiado y aquel era un día para ocuparme de Parker, de mi familia, de mí. Como un exadicto, la
idea de recaer en mi vicio afortunadamente no me resultaba atractiva, más bien me repelía. Me
propuse actuar con calma, me senté, respiré hondo antes de abrir la misiva, procurando eliminar toda
huella de ansiedad y de aquella ridícula angustia a la que yo tan fácilmente me acoplo. Mis sobrinos
estaban bañando a Parker. Oía el guirigay desde mi cuarto. No le gusta mojarse y forma un cirio
increíble cada vez que se sacude el agua y te pilla ahí con la esponja en la mano. A los niños les
divierte una barbaridad y yo no quería que pasara ni un día más con los olores de ese lugar siniestro
encima. El olfato es la memoria de los perros. Quizá el tacto de aquel papel basto, de aquella tinta azul
barata era mi memoria.
—Tito, ya está. Ven a verlo.
Dejé la carta.
Cuando lo tuvieron reluciente, abrí una botella de sidra que siempre me gusta tener en la nevera y
brindamos. A pesar de la insistencia de mi sobrino Mauro, ese día nos saltamos la timba de Monopoly.
Se había hecho tarde y, además, yo tenía mis planes. Me duché. Bueno, me duché y me refroté hasta
quitar lo que pude de la pintura verde, que no se desprendía la puñetera, y me arreglé. Mientras me
estaba vistiendo, entró mi sobrina en mi cuarto y se puso a fisgar. Como es una mujer en miniatura, le
encanta curiosear, y no queda cajón en nuestra casa sin revolver.
—¿Cuándo me vas a poner música, tito?
Miraba los vinilos.
—Mañana, cuando quieras.
—Quiero hoy.
—Es que hoy voy a salir.
—Siempre sales.
—No, nunca salgo.
—El otro día saliste a un polígono.
Tenía razón. Cómo se acordaba la enana. Me pareció un día lejanísimo aquel en que había ido a
espiar a Corina y la vi descargar mis cajas. Un día de otro tiempo. No me reconocía en ese hombre
sufriente.
—¿Hoy vas a un polígono?
—No. Hoy voy a una fiesta. A comer jamón y a beber champán.
—Muy guay.
—Sí, muy guay.
—Ponme éste. Éste solito.
Señalaba un EP. El que yo había colocado sobre el plato un par de noches antes.
—A ver cómo suena. Anda, porfissss... —imploró.
Iba con el tiempo bastante justo, pero no podía resistirme. Amelie es así, una seductora como su
padre, el tío más atractivo y encantador de los que mi hermana se ha ligado. La aguja se metió en el
surco:—
Otra noche más que no duermo, otra noche más que se pierde...
El vinilo daba vueltas. Sonaba bien.
—Suena alegremente un piano viejo tras la puerta verde, todos ríen y no sé qué pasa tras la
puerta verde... Yo quisiera estar del otro lado de la puerta verde...
Mi sobrina bailoteaba y sonreí. Qué insistentemente lo agitaba yo en el sueño ante mi padre. A
ella, como a mí, le gustaba la canción. Los Nikis habían hecho una magnífica versión que yo,
asimismo, poseía. Mañana se la pondría. La dejé bailando. Besé a mis sobrinos. Besé a mi madre.
Besé, por supuesto, a Parker en su estrella de pelo blanco y, cuando estaba ya esperando el ascensor,
volví sobre mis pasos y besé a mi hermana, que miraba la tele y se quedó atónita, pero creo que en
plan bien.
Lo bueno de salir por tu barrio es que no tienes que conducir, así que íbamos por la tercera copa
de cava en ese ambiente tan animado cuando me volvió a la cabeza la canción que había elegido mi
sobrina: Toqué y cuando contestaron dije: aquí a mí me llamaron... Risas y en seguida me echaron...
No descansaré hasta saber qué hay tras la puerta verde... ¿Qué habrá tras de esa puerta verde?...
—¿En qué piensas? —dijo Laura.
—En que me estoy divirtiendo.
—Yo también.
—Y en que no estoy preocupado.
—Yo tampoco.
—Y en que voy a vender la tienda, Laura.
—¿No me digas?
—Sí, es que me voy a poner a estudiar. Siempre he querido estudiar.
—¿El qué?
—Idiomas. Filología Inglesa. Pero no aquí, fuera, en Inglaterra. Quizá en Escocia. En la Gran
Bretaña.
—Qué apetecible.
—Sí. Quizá luego dé clase. Creo que me gustaría enseñar, me parece que tengo mano para los
chavales. —Todo se me estaba ocurriendo sobre la marcha, pero todo tenía sentido—. Y me voy a
comprar un pijama. Pero mañana mismo.
Laura se rió.
—¿¡Un pijama!?
—O varios —añadí—, nuevos. Completamente. Que haya que quitarles la etiqueta.
Ella se rió más y repuso:
—A mí también me vendría bien un pijama o varios. Los tengo hechos una porquería. Como
durmiendo no me ve nadie... Bueno, mis padres.
—¿Vives con tus padres?
—Sí, Vicente, sí —dijo Vicente y no me sonó raro—. Todavía vivo con mis padres, pero algún
día espero volar del nido. Pronto. El día menos pensado.
Había cierta resignación en su tono, pero también ironía en su sonrisa. Era capaz de reírse de sí
misma. Yo no dije nada, porque sabía perfectamente a lo que se refería.
—Lo único... —Laura se interrumpió.
—¿Qué?
—Que me va a dar pena que te vayas.
Sonreí. Qué simpática.
—Eres un vecino estupendo, Vicente.
Lo había vuelto a hacer. Había dicho mi nombre y me sonaba bien.
—Demasiado —repuse.
Ella no contestó, esquivó mi mirada y me di cuenta de que igual mi comentario había sonado
antipático.
—¿Nos pedimos otra? —propuse.
—¿No va a ser mucho?
—Lo que tú digas. —Me daba igual beber que no beber. No sentía ninguna ansia.
—Bueno, vale —accedió ella—, la última.
—La última, o la primera de muchas —solté.
Ella sonrió. La desconfianza que mi desacertado comentario había producido en sus ojos se
disipó.—
Tú sí que eres buena vecina, Laura, y me alegro mucho de que me hayas traído aquí. Pero
muchísimo.
Al poco rato la acompañé al metro y me fui para casa.
Cuando estaba paseando a Parker me encontré con José Carlos, que venía de dejar a Esther en un
taxi.
—¿Qué es de tu vida, macho? Me tienes olvidado —me dijo.
Tenía tanto que contar que no sabía por dónde empezar, así que empecé por el final.
—He quedado con una chica. En realidad ya la conocía desde hace tiempo, pero no me había
fijado en ella.
Nos dieron las tantas en su salón, José Carlos y yo charlando, y Parker en el sofá desbaratando los
cojines y roncando. Entonces, cuando ya me bajaba a mi piso, José Carlos me acompañó hasta el
descansillo y me dijo:
—¿Te acuerdas de cuando teníamos diecisiete años?
—Me acuerdo, claro.
—Yo, un día, Vicente, me di cuenta de que al cabo de poco tiempo acabaría en una silla de
ruedas. No porque me lo hubieran dicho mis padres, ni el médico, ni el fisio, ni nada. Lo supe. Lo
presentí. Mi cuerpo cambiaba y mis piernas no. Comprendí que no iban a poder sostenerme siempre,
ni siquiera torcido. Me miraba en el espejo y no podía engañarme.
—No me dijiste nada.
—No le dije nada a nadie, Vicente. Ni a mis padres.
—Pero ¿por qué?
—Porque me hubierais tratado distinto. Mis padres y mis hermanos se hubieran preocupado,
hubieran sufrido por mí. Bueno, más que por mí, por mi sufrimiento.
Era cierto. Todo eso era cierto.
—Iba a ser un inválido. Lo supe y lo pasé muy mal, y luego llegó el momento y me trajeron
aquella silla, que era tan armatoste, ¿te acuerdas? Entonces no eran de titanio ni nada. Y lo acepté, no
sé bien cómo, pero hice el cambio... Porque, bueno, Vicente, es que un día noté que me separaba más
de vosotros ese esfuerzo de callármelo que la silla de ruedas. ¿Entiendes lo que te digo?
No supe contestarle. Mi amigo me miraba con afecto desde su silla, muy cerca de los peldaños de
esa escalera que yo subía y bajaba y él nunca podría usar. No me malinterpretes. Se apaña muy bien
solo, es alucinante, y si para algo necesita ayuda, porque hay escalones o dos coches no dejan paso o lo
que sea, te la pide sin más y tú se la das y no vuelves a pensar en ello.
—No te riles, ¿eh? No te eches atrás, Vicente.
—Claro que no —le contesté.
—Pero, sobre todo, antes de pirarte a Inglaterra...
—A la Gran Bretaña —le corregí—, que también hay muy buenas universidades en Escocia.
—Lo que sea, a vivir fuera. Antes tienes que contárselo todo a alguien, desde el principio, por
orden. A alguien que te importe. Pim-pam, pim-pam... Lo cuentas, te lo sacas de dentro y así no te
desvías de la ruta, que te conozco.
Miré a Parker y me miré a mí. Quizá tenía razón mi amigo. Quizá si yo mirara mi vida desde
fuera, si la mirara desde la ventanilla de un avión...

Висенте!

Ты очень добрый человек. Прости, если мой испанский плохой. Мои дети вот знают его очень хорошо, они поправляли меня, но я не могу просить у них помощи из-за тебя. Я не могу ждать. Я женщина замужем. Я знаю, о чем ты мечтаешь, но у меня есть семья. Время с тобой очень хорошее, потому что ты очень славный человек, который все понимает. Но я не такая хорошая ни с тобой, ни с моей семьей. Я думала. Ты считаешь, что я не думала, ты хочешь ответа и говоришь, что я не отвечаю, но я много подумала все это время. Мне нужна работа, я никогда не найду такую легкую работу, как с тобой. Мне нравилось твое уважение, ты всегда уважал меня. И я хочу уважать тебя. Я научилась этому за время с тобой. Я уважаю тебя, себя и свою семью. Скоро из Байа-Маре приедет моя дочь. И мой маленький сын, о котором я тебе не сказала, тоже. Мне хотелось, чтобы у них было все для учебы в Испании. Образование это очень важно. Учиться, чтобы хорошо жить. Они умные ребята, и я знаю, что они используют свои возможности. Сейчас все хорошо, и я не могу продолжать работать в магазине. Я хочу, но нельзя. Спасибо тебе и, пожалуйста, прости. Ты говоришь, что не вынес бы положения, как у твоего друга с колесами и его подружкой замужем. Я понимаю. Я тоже не вынесла бы. В другое время я тоже могла бы любить тебя, а сейчас невозможно. Для другой женщиныда. Ты найдешь эту женщину. Ей очень повезет, когда она тебя встретит.

Корина.

 

Я дал ей работу, потому что меня тронули написанные от руки слова на оторванных от целого листа бумаги четвертушках, и потому что поверил – все написанное правда, ей была нужна работа. Только человек, нуждавшийся в зарплате, мог с безнадежным отчаянием написать синей шариковой ручкой такое объявление. И я не думаю, что в этом случае мной двигала профессиональная деформация человека, покупающего и продающего письменные принадлежности, которые он обожает и в силу личных причин придает им значимость. [прим: профессиональная деформацияпсихологическая дезориентацияличности, формирующаяся из-за постоянного давления внешних и внутренних факторов профессиональной деятельности и приводящая к формированию специфически-профессионального типа личности] Вовсе нет, полагаю, это тронуло бы любого человека. Побуждение. Мною двигало желание иметь чистую, искреннюю душу, коли представилась возможность, но не как дьяволу. Я ведь не дьявол, и никогда не утащил с собой ни одной души, тем более с моей-то находчивостью и выразительностью. А если бы мне и посчастливилось изловчиться и поймать чью-то душу, я не смог бы улепетнуть с ней как дьявол, потому что мои руки и ноги тряслись бы так, что я оцепенел бы, не сдвинувшись с места. Это она вырвала из меня душу и убежала с ней, неся ее в трех картонных коробках. Но я не мог злиться на нее, и это правда. Теперь я был уверен, что Корина вынужденно оказалась в крайне тяжелых обстоятельствах, что и подстегнуло ее совершить это преступление – украсть канцелярские принадлежности. Но для чего? Чтобы перепродать своим землячкам в Косладе, бывшим соседям или родственникам в Байя-Маре? А может, она украла их для своих детей, о чем вкользь уклончиво намекнула в письме? Да как бы там ни было, это была невелика потеря, страховка возместила бы ее. Огромной потерей было другое – то, что я ничего не смог этому противопоставить, и в особенности то, что существовали люди, вынужденные эмигрировать и делать глупости, чтобы заработать жалкие гроши и выжить.

 

Тот же самый своеобразный почерк, те же синей ручкой написанные буквы, были теперь перед моими глазами. Я не хотел распечатывать письмо, пока не приду домой. Я боялся его содержания, боялся, что оно слишком сильно расстроит меня, а сегодня нужно было заняться Паркером, семьей, собой. Как бывшего страдальца идея снова наступить на те же грабли, по счастью, меня не привлекала, скорее, даже отталкивала. Я принялся действовать спокойно и хладнокровно. Прежде чем открыть послание, я сел и глубоко вдохнул, стараясь отбросить все следы тревоги и смехотворной тоски к которой я так легко приноровился. Племянники мыли Паркера. Из своей комнаты я слышал их шумные, суматошные голоса и собачьи повизгивания. Паркеру не нравится стоять мокрым, и всякий раз возникает несусветная кутерьма, когда он встряхивается, застав тебя врасплох с губкой в руке. Детей забавляет весь этот кошмар, а мне не хотелось, чтобы Паркер провел еще хоть день, чувствуя запах того злосчастного, гиблого места. Собачья память – это нюх, а осязание шершавой бумаги и синих дешевых чернил – моя.

- Дядя, готово. Иди, посмотри.

Я отложил письмо. Мне всегда нравилось держать в холодильнике бутылочку-другую сидра, и когда дети отмыли Паркера до блеска, я открыл одну, и мы дружно выпили. Несмотря на настойчивые просьбы племянника Мауро, сегодня мы не сыграли в “Монополию”. Было уже поздно, и к тому же у меня имелись собственные планы. Стоя под душем, я тер себя что было сил, пока не отмыл, насколько мог, зеленую краску, чтобы она не слишком выделялась, и приоделся. Когда я одевался, в комнату вошла племянница и стала наблюдать за мной. Что тут поделать – она же женщина в миниатюре, и ей нравится совать свой любопытный нос во все. У нас в доме не осталось ни единого непереворошенного ею ящика.

- Дядя, когда ты включишь эту музыку? – Амели смотрела на пластинки.

- Завтра, когда захочешь.

- А я хочу сего-о-одня.

- Сегодня я ухожу.

- Ты всегда уходишь!

- А вот и нет, я никогда не ухожу.

- Да? А тот день, когда ты ездил в пригород?

Племяшка была права. Как она все помнит, эта малышка. Тот день, когда я поехал выслеживать Корину и увидел, как она выгружает мои коробки, казался мне таким далеким, днем из другого времени. Я не узнавал себя в том страдальце.

- Ты едешь в пригород?

- Нет. Сегодня я иду на праздник. Есть хамон и пить шампанское.

- Вот здорово.

- Да, здорово.

- Поставь мне вот эту, ну только одну-одинешеньку.Амели указывала на виниловый миньон, тот самый который я ставил пару ночей назад. Посмотрим, как он звучит. Ну давай, поставь, ну, пожа-а-алста... – изо всех сил упрашивала она.

Пора было выходить, но я не мог ей отказать. Амели такая очаровашка – ну вылитый отец, самый обаятельный и привлекательный из всех парней, с которыми связывалась моя сестра.

Игла проигрывателя встала на свою дорожку, и...

Еще одна ночь, когда я не сплю, еще одна ночь, когда я в растерянности...

Крутится виниловый диск, и звучит прекрасная песня.

Весело звучит старый рояль за зеленой дверью, все смеются, а я не знаю, что происходит за зеленой дверью... Я хотел бы быть по другую сторону зеленой двери...

Племяшка танцевала и улыбалась. Как настойчиво предлагал я отцу послушать эту песню в том своем сне, а племяшке, как и мне, нравилась эта песня. Группа “Лос Никис” создала великолепную версию, и она тоже была у меня. Пожалуй, завтра я ее заведу. Я оставил танцующую Амели, Поцеловал племянников, маму и, конечно же, Паркера, в его белую шерстистую звездочку. Поджидая лифт, я вдруг вернулся и поцеловал сестру, которая смотрела телевизор, чем поверг ее в небывалое изумление, думаю, в хорошем смысле. [прим: Los Nicis (1981-1998)испанская группа, популярная в 80-е гг]

Чем хорошо гулять в своем квартале, так это тем, что не нужно сидеть за рулем, так что мы хлопнули по третьему бокалу “Кавы” в столь зажигательной атмосфере праздника, когда я снова вспомнил песню, выбранную племянницей: Я позвонил в дверь, а когда мне ответили, сказал:“Меня сюда позвали”...Смех, и тотчас же меня прогнали... Я не успокоюсь, пока не узнаю, что там, за зеленой дверью... Что там, за этой зеленой дверью?..

- О чем ты думаешь? – спросила меня Лаура.

- О том, что мне весело.

- Мне тоже.

- О том, что я спокоен и ни о чем не тревожусь.

- И я тоже.

- И о том, Лаура, что я продам магазин.

- Расскажешь мне?

- Конечно. Дело в том, что я буду учиться. Я всегда хотел учиться.

- А что ты хочешь изучать?

- Языки. Филологию, по курсу английского языка, но не здесь, а в Англии. Возможно, в Шотландии, а может, в Великобритании.

- Как мило.

- А потом, может, стану давать уроки. Думаю, мне хотелось бы учить других, и мне кажется, я буду неплохо ладить с ребятами. – Все это я придумал на ходу, но это же самое я и чувствовал. – Знаешь, я куплю себе пижаму, прямо завтра.

Лаура рассмеялась:

- Пижаму?

- Или несколько, – добавил я, – новых. Совершенно новых, с этикетками.

Еще пуще расхохотавшись, Лаура сказала:

- Мне тоже не мешало бы купить себе пижаму или несколько. У меня есть пижамы, но уже замурзанные. Никто не видит, как я сплю... разве что родители.

- Ты живешь с родителями?

- Да, Висенте, да, – на этот раз мое имя не прозвучало странно, – я все еще живу с родителями, но надеюсь когда-нибудь вылететь из гнезда. Скоро, раньше, чем думается.

В ее голосе слышалось некоторое смирение, но в улыбке сквозила ирония. Она могла смеяться над собой. Я ничего не сказал, потому что отлично понимал, о чем она говорила.

- Единственное... – на полуслове Лаура умолкла.

- Что?

- Мне будет жаль, что ты уедешь. – Лаура улыбнулась. Какая она, оказывается, симпатичная. – Ты замечательный сосед, Висенте.

Она снова произнесла мое имя, и снова оно прозвучало неплохо.

- Чересчур, – брякнул я. Лаура не ответила; она избегала смотреть на меня, и я понял, что мое заявление прозвучало некрасиво. – Закажем еще, – поспешно предложил я.

- А не много будет?

- Всё, как ты скажешь. – Мне было совершенно все равно, пить или не пить. Я совсем не волновался.

- Ну хорошо, давай, – уступила она. – По последней.

- По последней или по первой из многих, – выпалил я. Она улыбнулась. Сомнение, промелькнувшее в ее глазах от моего опрометчивого, неуместного замечания, рассеялось. – Знаешь, Лаура, ты великолепная соседка, и я очень рад, что ты привела меня сюда. Не то слово, как рад!

Вскоре я проводил ее до метро и пошел домой. Выгуливая Паркера, я встретился с Хосе Карлосом, который только что посадил Эстер в такси.

- Эй, как жизнь, мачо? Ты меня совсем забыл, – сказал он мне.

Мне нужно было так много рассказать ему, что я даже не знал, с чего начать, и начал с конца.

- Я был с девушкой. На самом деле я довольно давно ее знаю, но не присматривался к ней.

Мы сидели в гостиной Хосе Карлоса и о многом говорили, ведя неторопливую беседу, а Паркер развалился на диване, подмяв под себя подушки, и храпел. Позднее, когда я уже спускался на свой этаж, Хосе Карлос проводил меня до лестничной площадки и спросил:

- Ты помнишь то время, когда нам было семнадцать?

- Конечно, помню.

- В ту пору, Висенте, однажды я понял, что очень скоро все для меня закончится креслом на колесах. И не потому, что мне сказали родители или врачи, ничего подобного. Я догадался. Я видел себя – мое тело менялось, а ноги – нет. Я понял, что они не смогут всегда выдерживать меня, даже скособоченного. Я разглядывал себя в зеркало и не мог врать самому себе.

- Ты ничего мне не сказал.

- Я никому ничего не сказал, Висенте, даже родителям.

- Но почему?

- Тогда вы обращались бы со мной по-другому. Родители и братья волновались бы, переживали бы из-за меня. Точнее, не столько из-за меня, сколько из-за моих страданий.

Все было так, именно так.

- Я понял, что скоро стану инвалидом, и очень тяжело переживал это, а потом наступил момент, и мне принесли то кресло. Он было громоздким и неудобным, помнишь? Тогда не было ни титановых кресел, ни каких-то других, и я смирился с этим, не знаю точно, как, но я изменился... Знаешь, Висенте, однажды я заметил, что больше всего меня отделяло от вас ваше усилие молчать при мне об инвалидном кресле. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я не знал, что ему ответить. Мой друг участливо и с любовью смотрел на меня, сидя в своем кресле совсем близко от ступенек лестницы, по которой я поднимался и спускался, а он никогда не мог пройти по ней. Не пойми меня превратно, это удивительно, но Хосе Карлос и один отлично со всем справляется. Ему нужна помощь только если перед ним ступеньки или две машины не оставляют проезда. Тогда он просит тебя помочь, ты помогаешь и снова не думаешь об этом.

- Не давай задний ход, Висенте, слышишь? Не поворачивай назад.

- Не поверну, конечно, нет, – ответил я.

- Но перед тем, как смыться в Англию...

- В Великобританию, – машинально поправил я. – Там есть много хороших университетов в Шотландии.

- Да как бы то ни было, живи там. Только прежде ты должен рассказать кому-то все по порядку с самого начала. Тому, кто тебе очень важен... Насколько я тебя знаю, рассказав обо всем, ты выплеснешь всё из себя и не сойдешь с намеченного пути.

Я посмотрел на Паркера, а он – на меня. Пожалуй, друг был прав. Быть может, я увижу свою жизнь извне, быть может, из окошка самолета...