El buen hijo - Miedo

Глава 23. Страх

 

 

 

 

 

Me gusta conducir. Fue el eslogan de un anuncio de coches, pero es que a mí me ocurre. Me gustan
los viajes largos en coche. Este trayecto con mi madre en mi Ford Focus no tenía que haber sido largo,
pero como había un atasco del demonio, fue como si hubiera ido a buscarla desde Toledo hasta
Segovia y vuelta. Le habían dado el alta. Mi hermana trabajaba, y al cerrar la tienda me presenté en el
hospital. Si antes con el brazo en cabestrillo moverse le resultaba complicado, ahora con la cadera
fisurada por dos sitios y las costillas maltrechas todavía era más dificultoso. Me hice con una silla de
ruedas que me proporcionó, cómo no, Fátima. Había pertenecido a sus ancianos padres. Ahora yo
empujaba en esa silla a la mía.
—Qué bien lo de Parker. Estaba muy preocupada.
—Sí, mamá, por lo menos ya sabemos dónde está.
—¿Y le hizo mucho a la señora?
—No lo sé. La policía no te da información de la otra parte.
—Cuánto lo siento, hijo.
—No pasa nada, mamá. Lo principal es que lo hemos encontrado.
Se quedó pensativa.
—Ahora sí que no voy a poder volver a la tienda —dijo al rato, cabizbaja.
—Mamá, te pondrás bien.
—Me hago vieja. Tenías tú razón.
Me causó mucho pesar oírle eso. Si mi madre me daba la razón, las cosas dentro de ella estaban
mucho peor de lo que pensaba. Mi madre, siempre reservada, siempre beligerante, la mujer que no
quería molestar y, a base de ser distante, lo lograba, se rendía. Quise consolarla. Mentí:
—Ha sido una casualidad. Me podía haber pasado a mí exactamente lo mismo.
No aceptó mi mentira. Con ella las mentiras no cuelan.
—He estado pensando, Vicente, porque en los hospitales no se pega ojo y se piensa mucho, que si
quieres quedarte con la tienda, te la quedas. No me tienes que pagar nada, hijo. Lo mío es vuestro. Te
arreglas con tu hermana.
—Tú necesitas tu dinero, mamá.
—¿Para qué? Yo ya cada vez voy a necesitar menos.
Me callé. Pensé que, si hablaba, la voz traicionaría mi emoción y ella notaría que me asustaba.
—Llama al notario. O al banco. O por donde quieras que empecemos. Organízalo. Y a tu hermana
no le hagas caso. Ya sabes que le gusta protestar por todo, pero luego se aviene.
Ya estaba. Tenía la tienda. ¿No era eso lo que quería? Me di cuenta de que no, así no, no de esa
manera. Unas palabras extrañas salieron de mi boca:
—No puedo frenar el tiempo.
—¿Cómo? —Mi madre no me había entendido.
Yo tampoco sabía si me entendía a mí mismo, pero mi voz siguió hablando. Quizá mirar hacia
delante, al tráfico, a los taxistas que hacían pifias, a las motos que serpenteaban entre los coches, al
guardia que no se sabía si ayudaba a la movilidad o la perjudicaba, quizá todas esas distracciones que
me evitaban tener que mirarla a los ojos me servían de protección para compartir una intimidad que
nunca antes había compartido con la mujer con la que vivía desde mi nacimiento.
—Que lo intento, mamá, pero no puedo parar el tiempo. Por más que me esmere, las cosas
cambian.
—Claro, hijo, claro que cambian. Afortunadamente.
Guardé silencio. Mi garganta ardía, me iba a ahogar, pero si hablaba, sería peor. Sollozaría. Y la
que tenía derecho a sollozar era ella, con su silla de ruedas en el maletero, no yo.
—Pero ¿qué te hace feliz, hijo? —me preguntó.
Yo sentía que desde su asiento me miraba. Me quedé en blanco. ¿Cómo no te vas a quedar en
blanco ante semejante pregunta hecha por una madre? Una pregunta tan determinante que parece que,
como dejes fuera algo, jamás lo recuperarás. Seguí callado.
—Tú no sabes lo que te hace feliz, pero yo sé lo que no.
No contesté. Feliz es una forma expeditiva de decir vivir bien, vivir con ganas, con entusiasmo,
con alegría, con despreocupación. Mi madre ni es ingenua ni es frívola ni es cursi. Si usa la palabra
«feliz» es para designar todo eso.
—No te veo de empresario —me dijo mi madre—, pero no porque no valgas, hijo, sino porque
prefieres dejarte llevar. Te da demasiado miedo equivocarte para arriesgar, prefieres dejar que seamos
los otros los que decidamos, aunque te impongamos nuestra voluntad. Pero a base de hacer cosas que
ya se han probado no avanza el mundo, Vicente.
Tenía razón, mucha razón, pero no se lo dije.
—Vicente, ¿me estás escuchando? Si tú quieres la papelería, la papelería es tuya, pero piénsatelo.
No tardé en contestar. Estas palabras salían de mí solas.
—Y entonces, si yo no sigo con ella, ¿qué va a ser de la tienda?
Creo que pregunté eso por no preguntar: ¿qué va a ser de mí?
—Pues no lo sé. La vendemos. La traspasamos. Qué más da. Eso no es lo importante.
—¡Sí es importante! —Las lágrimas se me escapaban—. ¡Era vuestro negocio, el de papá y el
tuyo!
—Hijo mío, a papá le hubiera dado lo mismo. Él sólo querría que estuviésemos contentos.
Imaginé la venta de la papelería. Me imaginé a mí mismo liquidando las existencias, haciendo
una mudanza, tirando la mayoría de los muebles, que estarían demasiado viejos y demasiado gastados
para aprovecharlos. Imaginé la fachada cerrada, los escaparates cubiertos con papeles, un cartel de «se
vende», el logo de una inmobiliaria, los nuevos propietarios, quizá una panadería o una sucursal
bancaria o una tienda de telefonía móvil o un despacho de loterías.
—La pena no sirve para nada —aseguró mi madre tras un ratito de silencio en que circulamos
más fluidamente. No contesté y ella encendió la radio—. ¿No ponen ahora el programa ese que te
gusta? ¿El de las bandas?
—«Contra viento y madera.» No, mamá, es a media mañana —contesté.
—Ése. Mira que eres original. Yo no sé a quién has salido.
Puse la radio igualmente. La música empezó a sonar. Trombones y trompetas, oboes y clarinetes
nos envolvieron invitándonos a marchar marcialmente, con orgullo.
Acomodé a mi madre en casa, con su muleta y su cabestrillo, frente a la tele. Le preparé algo de
comer. Me pareció que comía con apetito.
—Mucho más rica la comida de casa, hijo. Qué bien guisas. Te lo agradezco.
Era tan inusual que mi madre me diera las gracias por algo con esa ligereza y esa intención que
me pilló desprevenido y no repuse nada. Disimulé mi turbación mirando la programación del Plus
para esa tarde.
—Ponen la trilogía de El padrino.
—Qué alegría. Dame la mantita. Hasta que lleguen los niños del cole me la veo.
—¿Vas a estar bien?
—Estupendamente. Siempre y cuando no suba Fátima, claro.
Sonreí, le pasé el mando a distancia y la manta. Le di el beso que ya se había hecho costumbre
entre nosotros y me fui. Era la hora de volver a la papelería, ya no me daba tiempo a pasarme por la
comisaría para entregar mi documentación y la de Parker. Me resigné a aplazar el reencuentro y abrí
la persiana. Encendí las luces. Puse la radio. Un pizzicato pomposo y luego un violín alegre. La
sintonía inconfundible de «Gran auditorio». Tenía una larga tarde por delante antes de poder ir a por
Parker, que es lo único que me apetecía. ¿De verdad estaría bien? ¿De verdad estaría? Busqué el
número y contacté con la perrera, como si todavía una parte de mí desconfiara de que pudiera ser
cierta aquella buena noticia que había sustituido a una pésima. ¿Y si por no comparecer a tiempo lo
sacrificaban, como decía mi hermana?
—Sí, aquí está... No, no tiene heridas, a él no le ha pasado nada, pero creo que el otro perro está
hecho un eccehomo... Ojo, tendrá que estar quince días en cuarentena... Son treinta euros por la
recogida y seis diarios cada día de estancia... Claro, por la mordedura a humano. Es la normativa de
sanidad... Quince días, sí.
¡¡¡¿Quince días encerrado, detenido en una cárcel perruna?!!! ¿Solo entre otros perros aullantes y
asustados como él? Llamé al veterinario, que en realidad es una veterinaria bastante maja que se llama
Marisa y con la que a veces yo, lo reconozco, he fantaseado. Es de esas mujeres decididas que me
gustan a mí. Por un momento dudé de haber hecho lo debido, de haber cuidado de mi perro incluso en
el pasado. Marisa me confirmó que claro que lo había vacunado, como siempre, y que todo estaba en
regla, salvo el maldito chip identificativo que se ve que o ella o yo no habíamos tramitado bien y no
constaba en el registro.
Respiré. Apenas eran las cinco y cuarto, me tocaba esperar tres horas más. Antes no se me hacía
larga la jornada, pero últimamente... Examiné mi papelería. A lo mejor yo era como Alicia, que había
bebido una pócima y ya era demasiado grande para este decorado, se me salían los brazos y las piernas
por las ventanas. A lo mejor me pasaba como a ella, que a continuación se zumba otro brebaje y
disminuye tanto que está a punto de ahogarse en el mar de sus propias lágrimas. Desatascarme y salir.
Eso es lo que tenía que hacer. Recuperar mi tamaño. Eché mano del diccionario enciclopédico escolar
que vendemos. Es bastante bueno. Lo abrí.
Miedo: perturbación angustiosa del ánimo por un riesgo o daño real o imaginario; recelo o aprensión que alguien tiene de
que le suceda algo contrario a lo que desea.
Miedo insuperable: en derecho penal, miedo que, anulando las facultades de decisión y raciocinio, impulsa a una persona a
cometer un hecho delictivo. Es circunstancia eximente.
Las definiciones me parecieron insuficientes. ¿Por qué tenía yo tanto miedo? El diccionario no
aclaraba nada. Me fui a la trastienda, encendí el ordenador. Busqué: «Desde el punto de vista
evolutivo, el miedo es un complemento y una extensión de la función del dolor...»
Ya no estaba seguro de si era exactamente miedo lo que sentía o tristeza. En cualquier caso, yo no
podía seguir viviendo así. Porque se puede vivir de dos maneras, asustado o consciente, y yo, de un
tiempo a esta parte, sólo parecía vivir de la primera. Eso no era bueno. Y otra cuestión: ¿de dónde
había salido tanto miedo? ¿Qué razones tenía ya para temer tanto? ¿Había datos objetivos que
apoyaran mis aprensiones? Que me sucediera algo contrario a lo que deseaba no me parecía razón
bastante para estar tan asustado. En serio. Muchas veces me han sucedido cosas que han sido
contrarias a mis deseos, todos los días, como a todo el mundo, y no por eso he entrado en este estado
de catatonia que me impedía ahora saber siquiera lo que quería. Yo había amado a algunas mujeres
que quizá me habían abandonado, como Lourdes, como Blanca, como la misma Corina, pero seguro
que también había habido otras a quienes había abandonado yo o había ignorado, como la tal Rosa de
la cena. Quién sabe con qué expectativas vino esa chica, cuánto tiempo llevaría buscando un hombre
del que enamorarse y con qué decepción se marchó. A lo mejor yo era también una causa de miedo
para otros. Eso no se me había ocurrido nunca. A lo mejor había quienes temían al tío de la papelería
que se estaba convirtiendo en un idiota, y eso sí que no, eso ya era lo último. Recordé lo que Corina
me había contado acerca del miedo: que una de las cosas que más lo alimentan es precisamente
nuestra preocupación por los otros, por su opinión de nosotros. El miedo se ceba en esas preguntas:
¿qué pensarán de mí? ¿He dicho una tontería? ¿Lo habré hecho bien? ¿Me rechazarán o me querrán? Y
que ella, tal y como aconsejaba el pastor aquel, procuraba no hacérselas, porque el miedo ocupa
espacio, mucho espacio que no puedes usar para sentir otras cosas. Y barrunté que, además de con el
deseo y con la estima ajena, el miedo tiende otra línea con el tiempo: quiere que nos prolonguemos en
el futuro jugando las fichas del pasado. Y me di cuenta de que eso era incoherente en realidad, porque
lo que importa es el presente, lo que haces con las cartas que te toquen en esta partida, no en la de
mañana y mucho menos en la de hace veinte años. Y si había sabido reconocer el miedo, si ahora sabía
detectar que ninguna de mis certezas ni de mis conocimientos de antes me eran útiles para la vida que
quería tener, si había comprobado que había vivido equivocado, ¿no era eso una buena noticia? ¿No
me permitía de alguna manera empezar de cero y ser libre?
Me volví a imaginar despidiéndome de aquellas paredes. Y pensé en mi padre: tantas horas,
semanas, meses, años allí entre esos muros, apasionado de su negocio. Mi madre tenía razón. Él no lo
hubiera querido de otra manera. Él no nos hubiera alentado más que a hacer lo que nos diera la gana.
Me repetí las frases que había dicho a mi madre en el coche: por más que yo me esmere, las cosas
cambian, no puedo frenar el tiempo. Por más que yo me esfuerce, ya he abandonado a mi padre hace
tiempo, porque seguí viviendo mientras él estaba muerto. Desde entonces, mi vida se había basado en
una sarta de pequeñas mentiras. Mentiras como «prefiero los placeres sencillos». Mentiras como «no
le busques tres pies al gato». Mentiras como «la vida está en los detalles pequeños». Trolas como «dos
no discuten si uno no quiere». Embustes como «si no tienes nada agradable que decir, mejor no digas
nada». Muchas mentiras. Las mentiras de ese chico que yo había sido, o era aún, ese chaval que antes
de llevar la contraria prefiere no decir nada, con el que siempre puedes contar porque en todo
momento está dispuesto a hacerte un favor, ese amigo simpático y desprendido cuyo nombre la gente
no recuerda muy bien, pero que sale en las fotos de todas las bodas de la pandilla. Lo único que
importaba es si quería vivir de otra forma aquí y ahora. Y lo único que contaba es si lo iba a lograr.
Nunca volvería a los diecisiete. Ni falta que hacía. Toda mi pena no había servido para nada y, sin
embargo, también empezaba a comprender que no tenía ganas de rendirme. Todavía no. Porque no
sabía dónde estaba mi alma y mucho menos dónde estaría en el futuro, pero sí estaba seguro de que
me gustaba la vida. Quizá a veces había querido protegerme de ella y de lo que te puede hacer, pero ya
no era ése. Ahora era alguien que tenía muchas ganas de una vida mejor, de una vida nueva, incierta,
claro, pero nueva. Tenía ganas.

Мне нравится быть за рулем. Таков был слоган из рекламы автомобилей, но это как раз мой

случай. [прим: имеется в виду слоган из рекламы BMW – “- Тебе нравится быть за рулем? - А мне нравится”] Я люблю долгие поездки на машине. Эта поездка с мамой на моем Ford Focus должна была быть недолгой, но поскольку я застрял в чертовой пробке, то с тем же успехом мог съездить за ней из Толедо в Сеговию и вернуться обратно. Маму выписали, а сестра была на работе, поэтому я закрыл магазин и приехал в больницу. Уж если раньше, с загипсованной рукой на перевязи, ей было трудно передвигаться, то теперь с двумя трещинами в бедре и сломанными ребрами и подавно. Я обзавелся креслом на колесиках, которое, само собой, одолжила мне Фатима. Это было кресло ее престарелых родителей, а теперь вот я вез в нем свою маму.

- Слава богу, с Паркером все хорошо, я вся изволновалась.

- Да, мам, по крайней мере, мы знаем, где он.

- Он сильно покусал ту женщину?

- Не знаю. Полиция ничего не говорит.

- Я так сожалею, сынок.

- Ничего не случилось, мама, главное – мы его нашли.

Мама ненадолго задумалась, а потом сказала:

- Теперь уж я не смогу вернуться в магазин.

- Ты поправишься, ма.

- Ты был прав – я стала старухой.

Мне было грустно и тревожно слышать это от матери. Если мама признала мою правоту, значит ей

было хуже, чем я думал. Мама всегда была скрытной, воинственной женщиной, не желающей кого-либо беспокоить, а при условии того, что она была сдержанной, ей это удавалось. И вот теперь она сдалась. Мне захотелось утешить ее, и я соврал во благо спасения:

- Это была случайность, со мной могло произойти то же самое.

Но мама не приняла мою ложь, обман с ней не проходит.

- Знаешь, Висенте, в больнице не спится, и глаз не сомкнешь, зато много думается. Я вот что

надумала – если хочешь оставить магазин себе, то оставляй. И ты не должен мне за него платить, сынок. Мое – это ваше, так что улаживай этот вопрос с сестрой.

- Тебе нужны деньги, мама.

- Зачем? С каждым днем они нужны мне все меньше.

Я замолчал. Мне подумалось, что если я заговорю, то мой изменившийся голос выдаст мои

чувства, и мама заметит мой испуг.

- Позвони нотариусу, в банк или куда хочешь, чтобы мы начали это дело. Словом, организуй все, а

на сестру не обращай внимания. Ты же знаешь, что она любит перечить по любому поводу, а потом соглашается.

Вот оно и случилось – у меня был магазин. Не этого ли я хотел? Я вдруг понял – нет, только не

таким образом, и несколько странных слов сорвались с моих губ:

- Я не могу остановить время.

- Что? – Мама меня не понимала.

Я тоже не знал, понимаю ли самого себя, но мой голос продолжал говорить за меня. Я смотрел

вперед на дорогу, на движение машин, на гудящих таксистов, на мотоциклистов, виляющих между машинами, на патрульных, которые то ли помогали движению, то ли мешали. Все это служило мне защитой, давая возможность не смотреть маме в глаза и разделить с ней необычайную близость, которую я никогда не испытывал, живя с ней с самого рождения.

- Я стараюсь, мама, но не могу остановить время. Как бы я ни старался, но все меняется.

- Конечно, сынок, конечно. К счастью, все меняется.

Я хранил молчание. Мое горло горело, я задыхался, но если бы я говорил, то было бы еще хуже.

Мама всхлипнула. Она с ее креслом на колесиках, лежащем в багажнике, имела право плакать. Она, но не я.

- Тогда что же сделает тебя счастливым, сынок? – спросила она.

Я чувствовал, как она со своего места внимательно смотрит на меня, а я пребывал в неведении. Да

и как не пребывать в неведении перед подобным вопросом, заданным матерью? Этот вопрос столь значителен, что кажется, ты оставил что-то снаружи, то, что уже никогда не вернешь. Я продолжал молчать.

- Ты не знаешь, что сделает тебя счастливым, но я знаю, что не сделает.

Я не ответил. Счастье – это ловкий способ заявить о хорошей, бурной, радостной жизни без

треволнений, но с какими-то желаниями. Моя мама не наивная простушка, не легкомысленная ветреница и не манерная жеманница, и если она использует слово “счастье”, то для того, чтобы обозначить все вышеперечисленное.

- Я не вижу тебя предпринимателем, – сказала мама, – но не потому, что ты не можешь, сынок, а

потому, что предпочитаешь останавливаться на достигнутом. Ты слишком боишься ошибиться, чтобы рисковать, предпочитаешь, чтобы другие принимали решения, даже если мы принуждаем тебя к чему-то, навязывая свою волю. Висенте, мир не шагнет вперед, если делать то, что уже сделали до тебя.

Мама была абсолютно права, но я не сказал ей об этом.

- Ты меня слушаешь, Висенте? Если тебе хочется иметь магазин, то он твой, но подумай об этом.

Я тут же ответил. Эти слова вырвались сами собой:

- Если я брошу магазин, то что с ним будет?

Думаю, я спросил про магазин, чтобы не спрашивать, что будет со мной.

- Не знаю. Продадим, наверное. Да какая разница, это не так важно.

- Это очень важно! – На мои глаза навернулись слезы. – Это было ваше предприятие, папино и

твое!

- Сыночек, папе не это было важно, он просто хотел, чтобы мы были рады и счастливы.

Я представил продажу магазинчика, представил себя самого, распродающего наши запасы,

переезжающего на другую квартиру, выбрасывающего бóльшую часть мебели, которая была уже слишком старой и слишком ветхой, чтобы пользоваться ей и дальше. Я представил сдернутую вывеску, витрины, заваленные бумагами, табличку “продается”, логотип одного из агентств недвижимости, новых собственников, скорее всего, это будет булочная, филиал банка, магазин, торгующий мобильниками или точка по продаже лотерейных билетов.

- Мучения и жалость ни к чему, – уверенно сказала мама после недолгого молчания, во время

которого мы еле плелись. Я не ответил, и она включила радио. – А что, теперь уже не крутят ту программу, что тебе так нравится? Ту, с оркестрами?

- “К духовым и деревянным”? Почему же? Она идет в первой половине дня, – ответил я. [прим: “К

духовым и деревянным” (“Contravientoymadera.”) – передача на Радио Классика, посвященная большей частью муниципальным, симфоническим и военным духовым оркестрам]

- Надо же, какой ты оригинал. Даже не знаю, в кого ты пошел.

Я настроился на нужную волну, и зазвучала музыка. Нас окружили тромбоны и трубы, гобои и

кларнеты, приглашая по-военному гордо маршировать.

 

Я поудобнее устроил забинтованную маму вместе с ее костылем за столом перед телевизором и

приготовил ей кое-что поесть. Мне показалось, что ела она с аппетитом.

- Домашняя еда намного вкуснее больничной, сынок. Ты очень вкусно готовишь. Спасибо.

Я не был готов к такой сердечной благодарности и ничего не добавил к сказанному. Еще бы, это

было такой редкостью, чтобы мама с этакой легкостью от души благодарила меня за что-то. Я скрыл свое замешательство, притворившись, что внимательно просматриваю вечернюю программу канала “Plus”.

- Сегодня показывают трилогию “Крестный отец”.

- Вот радость-то какая. Дай-ка мне плед. Я посмотрю этот фильм, пока дети не придут из школы.

- Так тебе будет хорошо?

- Прекрасно. Во всяком случае если не поднимется Фатима, конечно.

Я улыбнулся, принес маме пульт от телевизора и плед, поцеловал ее, что уже вошло у нас в

привычку, и ушел. Пора было возвращаться в магазин, и у меня уже не было времени зайти в комиссариат, чтобы передать свои и собачьи документы. Я смирился с отсрочкой нашего с Паркером воссоединения и открыл жалюзи, затем включил свет и радио. Помпезное пиццикато, а затем радостная скрипка – оригинальная заставка к передаче “Гран аудиторио”. [прим:“Granauditorio” – программа классической музыки на испанском национальном радио]. Впереди у меня был длинный остаток дня и вечер, прежде чем я смогу пойти за Паркером, а это было единственным, что мне хотелось. На самом ли деле он здоров? Действительно ли он находился там? Я отыскал номер телефона и позвонил в собачник, поскольку часть меня еще не окончательно уверовала в то, что добрая весть сменила ужасную. А вдруг из-за неявки хозяина вовремя, собак умертвляли, как говорила сестра?

- Да, он здесь... Нет. Он не ранен, с ним ничего не случилось, но, думается, другой пес изрядно потрепан... Глаз, так что придется вашему пятнадцать дней пробыть в карантине... тридцать евро налоговый сбор и шесть евро за каждый день пребывания в приюте... Из-за того, что укусил человека, конечно, таковы нормативы системы здравоохранения. Да, пятнадцать дней.

Пятнадцать дней содержания Паркера взаперти в клетке собачника?!! Среди других воющих и таких же испуганных как он сам собак? Я позвонил ветеринару, точнее, довольно миленькой ветеринарше по имени Мариса, о которой я, признаться, иногда мечтал. Она из тех решительных и уверенных в себе женщин, которые мне нравятся. На секунду я усомнился, все ли было сделано, как нужно, и заботился ли я о своей собаке даже в прошлом. Мариса уверила меня, что, само собой, как всегда, собака была привита, и что все было в полном порядке, кроме треклятого опознавательного чипа, который мы, оказывается, недооформили, и он не значился в списках.

Я тяжко вздохнул – на часах было всего пять с четвертью, и мне оставалось ждать еще целых три часа. Раньше будний день никогда не тянулся для меня так долго. Но в последнее время... Я внимательно осмотрел свой магазинчик. Может, я был как Алиса, которая выпила зелья, и как она тоже стал слишком большим для окружающей меня обстановки, настолько большим, что руки и ноги вылезают из окон. Может, со мной происходило то же, что и с ней, впоследствии хлебнувшей другого зелья и уменьшившейся настолько, что того и гляди потонет в море собственных слез. [прим: речь идет о главной героине сказки Льюиса Кэррола “Алиса в стране чудес”] Выкарабкаться и уехать. Вот что мне нужно сделать. Вернуть себе свой нормальный размер. Я протянул руку за школьным энциклопедическим словарем, который продавался у нас весьма кстати и открыл его.

Страх: сильное беспокойство человека, тревога из-за реальной или воображаемой угрозы бедствия; опасение или боязнь того, что с ним случится что-то нежелательное.

Страх непреодолимый: в уголовном праве страх, который лишает человека способности трезво мыслить и принимать решения, тем самым толкая его на совершение преступления. Непреодолимыйстрахявляетсясмягчающимвинуобстоятельством.

Эти определения показались мне неполными и крайне скупыми. Почему я так боялся? Словарь ничуть не прояснял причину страха. Я вышел в подсобку и включил компьютер. Там я откопал следующее: “С эволюционной точки зрения страх – это усовершенствование и расширение представления человека о физической или душевной боли...”

Я не был уверен в том, действительно ли я боялся или же просто грустил, но в любом случае я не мог жить так и дальше. Можно жить двумя способами: в испуге или осознанно, и, кажется, я до сих пор жил первым способом, а это неправильно. И еще один вопрос: откуда пришел такой страх? В чем его причина? Имелись ли у меня объективные факты, поддерживавшие мои опасения? То, что случалось со мной против желания, я не считал достаточно весомой причиной собственного страха. И это не шутка – со мной часто происходили совершенно нежеланные вещи, каждый день, как и со всеми, и вовсе не из-за этого я впал в кататонию, которая теперь мешала мне понять, чего же я хочу. Я любил нескольких женщин, которые, по-видимому, бросили меня, – Лурдес, Бланка, та же самая Корина, – но, уверяю вас, были также и другие, которых я бросил или просто не обращал на них внимания, к примеру, на Росу с дружеского ужина. Кто знает, с какими чаяниями пришла та девушка, как долго искала она мужчину, которого могла бы полюбить, и насколько разочарованной она ушла. Вполне возможно, что я тоже являлся причиной страха для других. Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Быть может, были и такие, кто боялся парня из магазинчика канцтоваров, который превратился в идиота. Ну уж это дудки, это, пожалуй, был бы перебор. Я приблизительно вспомнил, что Корина рассказывала мне о страхе: это одна из тех вещей, что питается именно нашим беспокойством за других, и нашим переживанием из-за их мнения о нас. Страх преследует нас вопросами:  “А что они подумают обо мне?”,  “Кажется, я сказал глупость?”,  “А правильно ли я поступил?”,  “Отвергнут меня или полюбят?” Корина по совету приходского священника старалась не задаваться подобными вопросами, потому что страх занимает значительное место в твоей душе, которое ты уже не можешь использовать для других чувств. Я догадывался, что помимо желания и чужого уважения, страх со временем прокладывает для нас и иной путь: он хочет, чтобы мы и в будущем продолжали играть фишками прошлого, но это было несоответствием, и я это понял. В реальной жизни имеет значение настоящее; важно, как ты разыграешь свои карты в сегодняшней партии, а не в завтрашней, и уж тем более через двадцать лет. Если сейчас я сумел распознать страх, сумел понять, что все мои прежние знания и убеждения были бесполезны в жизни, которую мне хотелось бы; если я убедился, что жил неправильно, не было ли это хорошим известием? И не было ли мне позволено каким-то образом начать с нуля и стать свободным?

 

Я снова представил прощание с этими стенами и подумал об отце: сколько часов, недель, месяцев, лет провел он здесь, среди тех же стен, захваченный своим делом. Мама была права – он не хотел иного. Он не сподвиг нас на нечто большее, чем просто делать то, что доставляло нам удовольствие. Я повторил себе слова, которые сказал маме в машине: “ Как бы я ни старался, но все меняется. Я не могу остановить время”. Как бы я не тужился, сколько бы усилий не прикладывал, я уже давно покинул отца, потому что продолжал жить, когда он уже умер. С тех пор моя жизнь базировалась на веренице незначительной лжи. “Я предпочитаю простые удовольствия” – ложь, “не гонись за миражом” – ложь, “жизнь состоит из мелочей” – ложь. “Двое не спорят, коли один не хочет” – обман. “Если не можешь сказать ничего приятного – лучше помолчи” – враки. Многочисленна ложь того парня, каким я был или все еще являюсь. Этот парнишка предпочитает ничего не говорить, нежели возражать. Ты всегда можешь на него положиться, потому что в любой момент он готов оказать тебе услугу. Он милый и бескорыстный друг, чье имя люди плохо запоминают, но который неплохо получается на всех свадебных групповых фотографиях. Единственное, что представляло важность – хотел ли он здесь и сейчас жить по-другому, и единственное, что принималось в расчет – сумеет ли он этого добиться.

Мне никогда не вернуться в свои семнадцать лет, и с этим ничего не поделать. Все мои терзания и беспокойства были ни к чему, и, тем не менее, я начинал понимать, что не желал сдаваться. Все еще не желал, потому что не знал, где находилась моя душа, и тем более, где она будет в будущем, но я был уверен в том, что мне нравилась жизнь. Порой, быть может, я и хотел укрыться от нее, защититься от того, что она может сделать, но я уже не был прежним. Сейчас я был кем-то, кто очень хотел новой, лучшей жизни, пусть неясной, непонятной, но новой. Как же я этого хотел!

 

no le busques tres pies al gato (=no busques lo imposible, lo que no existe) – не гонись за миражом

ni falta que hacía здесь: ничего не поделать