Лемони Сникет. Тридцать три несчастья. Скверное начало - UNA SERIE DE CATASTRÓFICAS DESDICHAS. Un mal principio

snicket-1Лемони Сникет. "Тридцать три несчастья. Скверное начало" (Una serie de catastróficas desdichadas. Un mal principio)

Первая часть из серии рассказов о похождениях трех сирот. Вайолет, Солнышко и Клаус принадлежат к одной семье Бодлер. После ужасного пожара они остаются совершенно одни без крыши над головой. Их опекуном становится местный граф Олаф, который идет на подобный шаг сугубо из корыстных побуждений, стремясь завладеть наследством детей. Ребята быстро понимают, что от них нужно графу, и стремятся разоблачить его перед местными жителями. Но те не верят им, из-за этого сиротам приходится подвергаться постоянной опасности.

 

 

 

LEMONY SNICKET

UNA SERIE DE CATASTRÓFICAS DESDICHAS. Un mal principio

Лемони Сникет

Тридцать три несчастья. Скверное начало

Para Beatrice, querida, encantadora, muerta.


CAPÍTULO UNO
Si estáis interesados en historias con un final feliz, será mejor que leáis otro libro. En este, no solo no hay final feliz, sino que tampoco hay un principio feliz y muy pocos sucesos felices en medio. Es así porque no sucedieron demasiadas cosas felices en las vidas de los tres jovencitos Baudelaire. Violet, Klaus y Sunny Baudelaire eran niños inteligentes, y eran encantadores e ingeniosos, y tenían unas facciones agradables, pero eran extremadamente desafortunados, y la mayoría de las cosas que les ocurrieron estaban llenas de infortunio, miseria y desesperación. Siento tener que decíroslo, pero así transcurre la historia.
Su infortunio empezó un día en la Playa Salada. Los tres niños Baudelaire vivían con sus padres en una enorme mansión en el corazón de una ciudad sucia y muy ajetreada y, de vez en cuando, sus padres les daban permiso para tomar solos un desvencijado tranvía –la palabra «desvencijado», seguramente lo sabréis, significa aquí «inseguro» o «con posibilidad de escacharrarse»- hasta la playa, donde pasaban el día como si estuvieran de vacaciones, siempre y cuando regresaran a casa para la cena. Aquella mañana concreta, el día era gris y nublado, algo que no molestó lo más mínimo a los jovencitos Baudelaire. Cuando hacía calor y brillaba el sol, la Playa Salada estaba llena de turistas y era imposible encontrar un buen sitio donde colocar la toalla. Los días grises y nublados, los Baudelaire tenían la playa entera para ellos y podían hacer lo que quisieran.
A Violet Baudelaire, la mayor, le gustaba hacer saltar las piedras en el agua. Como la mayoría de los catorceañeros, era diestra y las piedras volaban más lejos por el agua cuando utilizaba la mano derecha que cuando lo hacía con la izquierda. Mientras lanzaba piedras, miraba el horizonte y pensaba en algo que quería inventar. Cualquiera que conociese a Violet se hubiera dado cuenta de que estaba pensando intensamente, porque llevaba la larga melena recogida con una cinta para que no se le metiera en los ojos. Violet tenía el don de inventar y construir extraños aparatos, y su cerebro se veía inundado a menudo con imágenes de poleas, palancas y herramientas, y ella no quería que algo tan trivial como su cabello la distrajese. Aquella mañana pensaba en cómo construir un aparato que permitiese recuperar una piedra después de que la hubiese lanzado al océano. A Klaus Baudelaire, el mediano y el único chico, le gustaba examinar las criaturas de las charcas. Klaus tenía algo más de doce años y llevaba gafas, lo que le hacía parecer inteligente. Era inteligente. Los padres Baudelaire tenían una enorme biblioteca en su mansión, una habitación llena de miles de libros sobre casi todos los temas imaginables. Klaus, como sólo tenía doce años, no había leído todos los libros de la biblioteca de los Baudelaire, pero había leído muchos y había retenido mucha información de sus lecturas. Sabía cómo distinguir un caimán de un cocodrilo. Sabía quién mató a Julio César. Y sabía mucho de los viscosos animalitos de la Playa Salada, animales que en aquel instante estaba observando.
A Sunny Baudelaire, la pequeña, le gustaba morder cosas. Era una criaja, y muy pequeña para su edad, ligeramente más grande que una bota. Sin embargo, lo que le faltaba en tamaño lo compensaba con sus cuatro dientes, enormes y afilados. Sunny estaba en esa edad en la que uno se comunica básicamente mediante ininteligibles chillidos. Salvo cuando utiliza las únicas palabras reales de su vocabulario, como «botella», «mamá» y «mordisco», la mayoría de la gente tenía problemas para entender lo que decía. Por ejemplo, aquella mañana estaba diciendo «¡Back!» una y otra vez, lo que probablemente significaba: «¡Mira qué misteriosa figura emerge de la niebla!».
Así era, a lo lejos, en la playa, se podía ver una alta figura que se encaminaba hacia los niños Baudelaire. Sunny llevaba un buen rato chillando y mirando aquella figura, cuando Klaus levantó la mirada del cangrejo con púas que estaba examinando y también la vio. Se acercó a Violet y le tocó el brazo, y ella dejó a un lado sus inventos.
─Mira eso –dijo Klaus, y señaló la figura.
Se estaba acercando y los niños pudieron ver algunos detalles. Tenía la estatura de un adulto, pero la cabeza era grande y más bien cuadrada.
─¿Qué te parece que es? –preguntó Violet.
─No lo sé –dijo Klaus entornando los ojos-, pero parece dirigirse hacia nosotros.
─Estamos solos en la playa –dijo Violet, un poco nerviosa-. No podría dirigirse hacia nadie más.
Sintió en su mano izquierda la piedra fina y suave que había estado a punto de lanzar lo más lejos posible. Le pasó por la cabeza lanzarla contra la figura, porque parecía muy aterradora.
─Solo da un poco de miedo –dijo Klaus, como si acabase de leerle el pensamiento a su hermana-, por toda esa niebla.
Era verdad. Cuando la figuro llegó hasta ellos, los chicos observaron con alivio que no se trataba de nadie aterrador, sino de alguien a quien conocían: el señor Poe. El señor Poe era amigo del señor y la señora Baudelaire, y los niños lo habían visto en muchas cenas. Una de las cosas que a Violet, Klaus y Sunny más les gustaban de sus padres era que no hacían salir a los niños cuando tenían invitados, sino que les permitían unirse a los adultos y participar en las conversaciones, siempre que ayudasen luego a recoger la mesa. Los niños se acordaban del señor Poe porque siempre estaba resfriado y constantemente se levantaba de la mesa y tenía un acceso de tos en la habitación contigua.
El señor Poe se sacó la chistera, que había hecho que su cabeza pareciese más alargada y cuadrada en la niebla, y se quedó de pie un momento, tosiendo con fuerza en un pañuelo blanco. Violet y Klaus avanzaron un paso para darle la mano y decirle cómo está usted.
─¿Cómo está usted? –dijo Violet.
─¿Cómo está usted? –dijo Klaus.
─¡Ke stá! –dijo Sunny.
─Bien, gracias –dijo el señor Poe, pero parecía muy triste.
Durante unos segundos nadie dijo nada y los niños se preguntaron qué estaba haciendo el señor Poe en la Playa Salada, cuando debería estar en el banco donde trabajaba. No iba vestido para la playa.
─Hace un día bonito –dijo Violet finalmente, para iniciar una conversación.
Sunny hizo un ruido parecido al de un pájaro enfadado, y Klaus la cogió y la sostuvo en sus brazos.
─Sí, hace un día bonito –dijo el señor Poe, mirando con aire ausente la playa vacía-. Mucho me temo que tengo noticias francamente malas para vosotros.
Los tres hermanos Baudelaire le miraron. Violet, un poco avergonzada, sintió la piedra en su mano izquierda y se alegró de no habérsela tirado.
─Vuestros padres –dijo el señor Poe- han fallecido en un terrible incendio.
Los niños no dijeron nada.
─Han fallecido –dijo el señor Poe –en un incendio que ha destruido toda la casa.
Siento mucho tener que deciros esto, queridos míos.
Violet dejó de mirar al señor Poe y contempló el océano. Nunca antes el señor Poe había llamado a los chicos Baudelaire «queridos míos». Entendió las palabras que él estaba diciendo, pero pensó que debía de estar bromeando, gastándoles una broma terrible a ella y a su hermano y a su hermana.
─«Fallecido» -dijo gravemente el señor Poe- significa «muerto».
─Sabemos lo que significa la palabra «fallecido» -dijo Klaus malhumorado.
Sabía lo que significaba la palabra «fallecido», pero seguía teniendo problemas en comprender exactamente lo que el señor Poe había dicho. Le parecía que, de algún modo, el señor Poe había dicho algo equivocado.
─Los bomberos llegaron, claro –dijo el señor Poe-, pero llegaron demasiado tarde.
Toda la casa era pasto de las llamas. Ardió por completo.
Klaus imaginó todos los libros de la biblioteca quemándose. Ahora ya nunca podría leerlos todos.
El señor Poe tosió varias veces en su pañuelo antes de continuar:
─Me enviaron a buscaros aquí y a llevaros a mi casa, donde estaréis hasta que se nos ocurra algo. Yo soy el ejecutor testamentario de vuestros padres. Eso significa que me haré cargo de su enorme fortuna y pensaré dónde iréis vosotros. Cuando Violet sea mayor de edad, la fortuna será vuestra, pero el banco la guardará hasta que llegue ese día.
Había dicho que era el ejecutor testamentario, y Violet tuvo la sensación de que era realmente un «ejecutor», un verdugo. Se había acercado a ellos caminando por la playa y había cambiado sus vidas para siempre.
─Venid conmigo –dijo el señor Poe, y alargó la mano.
Para estrecharla, Violet tuvo que tira la piedra. Klaus estrechó la otra mano de Violet y Sunny la otra mano de Klaus, y de esa forma los tres niños Baudelaire –ahora huérfanos Baudelaire- se alejaron de la playa y de la vida que habían llevado hasta entonces.

CAPÍTULO DOS
Es inútil que os describa lo mal que se sintieron Violet, Klaus y Sunny el tiempo que siguió. Si habéis perdido a alguien muy importante para vosotros, ya sabéis lo que se siente; y, si nunca habéis perdido a nadie, no os lo podéis imaginar. Para los niños Baudelaire, claro, fue especialmente terrible, porque habían perdido a sus padres a la vez, y durante varios días se sintieron tan desgraciados que apenas pudieron salir de la cama. Klaus casi perdió el interés por los libros. Los engranajes del inventivo cerebro de Violet parecieron detenerse. E incluso Sunny, que evidentemente era demasiado pequeña para entender de veras lo que ocurría, mordía las cosas con menos entusiasmo.
Y, claro, tampoco ayudaba lo más mínimo que hubiesen perdido también su casa y todas sus posesiones. Seguro que sabéis que cuando uno está en su propia habitación, en su propia cama, una situación triste puede mejorar un poco, pero las camas de los huérfanos Baudelaire se habían visto reducidas a escombros carbonizados. El señor Poe les había llevado a ver los restos de la mansión Baudelaire, para comprobar si algo se había salvado, y fue terrible: el microscopio de Violet se había fundido por el calor del fuego, el bolígrafo favorito de Klaus se había convertido en cenizas y todos los objetos mordibles de Sunny se habían derretido. Los niños pudieron ver aquí y allí restos de la enorme mansión que habían amado: fragmentos de su piano de cola, una elegante botella donde el señor Baudelaire guardaba brandy, el chamuscado cojín del sillón junto a la ventana donde a su madre le gustaba sentarse a leer.
Con su hogar destruido, los Baudelaire tuvieron que recuperarse de aquella terrible pérdida en casa de los Poe, que no era ni mucho menos agradable. El señor Poe casi nunca esta en casa, porque andaba muy ocupado atendiendo los asuntos de los Baudelaire, y, cuando estaba, casi siempre tosía tanto que no podía mantener una conversación. La señora Poe compró para los huérfanos ropa de colores chillones y que además picaba. Los dos hijos de los Poe –Edgar y Albert- eran gritones y desagradables, y los Baudelaire tenían que compartir con ellos una habitación diminuta, que olía a alguna especie de asquerosa flor.
Pero, a pesar de ese entorno, los niños tuvieron sentimientos encontrados cuando, durante una aburrida cena de pollo hervido, patatas hervidas y habichuelas escaldadas – la palabra «escaldadas» significa aquí «hervida»─, el señor Poe anunció que iban a abandonar su casa a la mañana siguiente.
─Bien –dijo Albert, al que se le había metido un trozo de patata entre los dientes-.
Así podremos recuperar nuestra habitación. Estoy harto de compartirla. Violet y Klaus siempre están mustios, y no son nada divertidos.
─Y el bebé muerde –dijo Edgar, tirando un hueso de pollo al suelo, como si fuese un animal del zoo y no el hijo de un muy respetado miembro de la comunidad bancaria.
─¿Adónde iremos? –preguntó Violet, inquieta.
El señor Poe abrió la boca para decir algo, pero se echó a toser.
─He hecho los arreglos necesarios –dijo finalmente-, para que se haga cargo de vosotros un pariente lejano que vive al otro lado de la ciudad. Se llama Conde Olaf.
Violet, Klaus y Sunny se miraron sin tener demasiado claro qué pensar. Por un lado, no querían vivir con los Poe ni un día más. Pero, por otro, nunca habían oído hablar del Conde Olaf y no sabían cómo era.
─El testamento de vuestros padres –dijo el señor Poe- da instrucciones para que se os eduque de la forma más conveniente posible. Aquí, en la cuidad, conocéis el entorno que os rodea, y es Conde Olaf es el único pariente que vive dentro de los límites de la ciudad.
Klaus pensó en ello durante un minuto, mientras tragaba un fibroso trozo de habichuela.
─Pero nuestros padres no nos hablaron nunca del Conde Olaf –dijo-. ¿Qué tipo de parentesco tiene exactamente con nosotros?
El señor Poe suspiró y miró a Sunny, que estaba mordiendo un tenedor y escuchando atentamente.
─Es un primo tercero sobrino cuarto o un primo cuarto sobrino tercero. No es vuestro pariente más cercano en el árbol familiar, pero sí geográficamente hablando. Y por eso…
─Si vive en la ciudad –dijo Violet-, por qué nuestros padres no le invitaron nunca a casa?
─Posiblemente porque es un hombre muy ocupado –dijo el señor Poe-. Es actor de profesión y a menudo viaja por el mundo con varias compañías de teatro.
─Creí que era un conde –dijo Klaus.
─Es conde y es actor –dijo el señor Poe-. Bueno, no pretendo dar por finalizada la cena, pero tenéis que preparar vuestras cosas, y yo tengo que regresar al banco a trabajar un poco más. Como vuestro nuevo tutor legal, también estoy muy ocupado.
Los tres niños Baudelaire tenían muchas más preguntas para el señor Poe, pero este ya se había levantado de la mesa y, con un leve movimiento de la mano, salió de la habitación. Le oyeron toser en su pañuelo, y la puerta de la entrada se cerró de golpe cuando salió de la casa.
─Bueno –dijo la señora Poe-, será mejor que los tres empecéis a hacer el equipaje. Edgar, Albert, por favor, ayudadme a recoger la mesa.
Los huérfanos Baudelaire se dirigieron al dormitorio y, taciturnos, recogieron sus pocas pertenencias. Klaus miraba con aversión todas las horribles camisas que la señora Poe le había comprado, las doblaba y las metía en una maletita. Violet paseó la mirada por la maloliente y estrecha habitación en la que habían estado viviendo.
Y Sunny gateó solemne y mordió todos y cada uno de los zapatos de Edgar y Albert, dejando pequeñas marcas de sus dientes para que no la olvidasen. De vez en cuando, los chicos Baudelaire se miraban, pero su futuro se presentaba tan misterioso que no se les ocurría nada que decir. Cuando fue hora de acostarse, pasaron toda la noche dando vueltas en la cama y no durmieron apenas, desvelados por los fuertes ronquidos de Edgar y Albert y por sus propias preocupaciones. Finalmente, el señor Poe llamó a al puerta y asomó la cabeza.
─Levantaos, Baudelaires –dijo-. Ha llegado la hora de ir a casa del Conde Olaf.
Violet paseó la mirada por la habitación atestada y, a pesar de que no le gustaba, abandonarla la puso muy nerviosa.
─¿Nos tenemos que ir en este preciso instante? -preguntó.
El señor Poe abrió la boca para hablar, pero tuvo que toser varias veces antes de empezar.
─Sí, así es. Os voy a dejar de camino al banco y por eso tenemos que partir lo antes posible. Por favor, salid de la cama y vestíos –dijo de forma enérgica.
La palabra «enérgica» significa aquí «rápidamente, para hacer que los niños Baudelaire saliesen de la casa».
Los niños Baudelaire salieron de la casa. El coche del señor Poe recorría las adoquinadas calles de la cuidad en dirección al barrio donde vivía el Conde Olaf.
Adelantaron a los carruajes tirados por caballos y a las motos, por la Avenida Desolada. Pasaron por la Fuente Voluble, un monumento elaboradamente esculpido que de vez en cuando echaba agua y donde jugaban los niños. Pasaron una enorme montaña de basura, donde antaño estuvieron los Jardines Reales. Al poco rato, el señor Poe dirigió su coche por una estrecha avenida de casas de ladrillo y se detuvo a mitad de la manzana.
─Ya hemos llegado –dijo el señor Poe, con una voz que se esforzaba por parecer alegre-. Vuestro nuevo hogar.
Los niños Baudelaire miraron al exterior y vieron la casa más bonita de toda la manzana. Los ladrillos habían sido limpiados a conciencia y, a través de las enormes ventanas abiertas, se podía ver un surtido de plantas muy bien cuidadas. De pie frente a la puerta de entrada, con la mano en el brillante pomo de latón había una mujer mayor, muy bien vestida, que sonreía a los niños. En una mano llevaba una maceta.
─¡Hola! –gritó-. Vosotros debéis ser los niños que el Conde Olaf ha adoptado.
Violet abrió la puerta del automóvil y salió para darle la mano a la mujer. Era cálida y firme, y, por primera vez desde hacía mucho tiempo, Violet sintió como si, después de todo, su vida y la de sus hermanos fuesen por buen camino.
─Sí –dijo-. Sí lo somos. Yo soy Violet Baudelaire y estos son mi hermano Klaus y mi hermana Sunny. Y este es el señor Poe, que, desde la muerte de nuestros padres, se ha ocupado de nuestras cosas.
─Sí, oí lo del accidente –dijo la mujer, y se presentó-: Yo soy Justicia Strauss.
─Es un nombre poco usual –observó Klaus.
─Es mi cargo –explicó ella-, no mi nombre. Trabajo de juez en el Tribunal Supremo.
─¡Qué fascinante! –dijo Violet-. ¿Y está casado con el Conde Olaf?
─Por Dios, no –dijo Justicia Strauss-. De hecho no le conozco mucho. Es el vecino de la casa de al lado.
Los niños pasaron la mirada de la impecable casa de Justicia Strauss ala ruidosa de al lado. Los ladrillos estaban cubiertos de hollín y mugre. Solo había dos ventanas pequeñas; cerradas y con las cortinas echadas a pesar de que hacía un buen día.
Elevándose por encima de las ventanas, una enorme torre sucia se ladeaba ligeramente hacia la izquierda. La puerta principal necesitaba una mano de pintura, y tallada en medio de ella había la imagen de un ojo. Todo el edificio se ladeaba ligeramente, como un diente torcido.
─¡Oh! –dijo Sunny.
Y todos supieron lo que quería decir. Quería decir: «¡Qué lugar más terrible! ¿No quiero vivir aquí ni un segundo!».
─Bueno, ha sido un placer conocerla –le dijo Violet a Justicia Strauss.
─Sí –dijo Justicia Strauss, señalando la maceta-. Quizá algún día podríais venir a mi casa y ayudarme en el jardín.
─Será un placer –dijo Violet, muy triste.
Evidentemente, sería un placer ayudar a Justicia Strauss en su jardín, pero Violet no odía evitar pensar que sería mucho más placentero vivir en casa de Justicia Strauss que en la del onde Olaf. Se preguntaba qué clase de hombre tallaba la imagen de un ojo en su puerta. El señor Poe se tocó el sombrero para saludar a Justicia Strauss, que sonrió a los niños y desapareció en el interior de su bonita casa. Klaus avanzó y llamó a la puerta del Conde Olaf, sus nudillos golpeando justo en medio del ojo tallado. Hubo una pausa y entonces la puerta se abrió con un chirrido y los niños vieron al Conde Olaf por primera vez.
─Hola, hola, hola –dijo el Conde Olaf en un sibilante susurro.
Era un hombre muy alto y muy delgado, vestido con un traje gris que tenía muchas manchas oscuras. No se había afeitado y, en lugar de tener dos cejas, como la mayoría de los seres humanos, tenía una sola, larguísima. Sus ojos eran muy, muy brillantes, y le daban un aspecto hambriento y enfadado.
─Hola, niños. Por favor, entrad en vuestra nueva casa, y limpiaos los pies fuera para que no entre barro.
Cuando entraron en la casa, el señor Poe detrás de ellos, los huérfanos Baudelaire se dieron cuenta de lo ridículo de lo que acababa de decir el Conde Olaf. La habitación en la que se encontraban era la más sucia que nunca habían visto, y un poco de barro del exterior no habría cambiado nada. Incluso a la tenue luz de la única bombilla que colgaba del techo, los tres niños pudieron ver que todo lo que había en aquella habitación estaba sucio, desde la cabeza disecada de un león clavada en la pared hasta el bol con manzanas mordisqueadas colocado encima de una mesa de madera. Klaus tuvo que hacer un esfuerzo para contener las lágrimas al mirar lo que le rodeaba.
─Parece que esta habitación necesita unos arreglillos –dijo el señor Poe examinando la habitación a oscuras.
─Soy consciente de que mi humilde hogar no es tan lujoso como la mansión Baudelaire –dijo el Conde Olaf-, pero quizá con un poco de vuestro dinero lo podamos dejar algo más bonito.
El señor Poe, sorprendido, abrió mucho los ojos y, antes de empezar a hablar, sus toses retumbaron en la oscura habitación.
─La fortuna de los Baudelaire –dijo con aspereza- no será utilizada para tales empresas. De hecho, no será utilizada en absoluto hasta que Violet sea mayor de edad.
El Conde Olaf se giró hacia el señor Poe con un fulgor de perro enfurecido en los ojos. Por un instante Violet pensó que iba a abofetear al señor Poe. Pero tragó saliva – los niños pudieron ver cómo su nuez recorría su delgada garganta- y se encogió de hombros.
─De acuerdo pues –dijo-. A mí me da lo mismo. Muchas gracias, señor Poe, por haberlos traído aquí. Niños, ahora os voy a enseñar vuestra habitación.
─Adiós, Violet, Klaus y Sunny –dijo el señor Poe, mientras se dirigía hacia la puerta-. Espero que aquí seáis muy felices. Os seguiré viendo de vez en cuando en el banco.
─Pero si ni siquiera sabemos dónde está el banco –dijo Klaus.
─Yo tengo un mapa de la cuidad –dijo el Conde Olaf-. Adiós, señor Poe.
Dio un paso adelante para cerrar la puerta, y los huérfanos Baudelaire estaban demasiado desesperados para dirigir una última mirada al señor Poe. Ahora los tres hubieran preferido quedarse en la casa del señor Poe, a pesar de que oliera mal. En lugar de mirar hacia la puerta, los huérfanos bajaron la mirada, y vieron que el Conde Olaf, aunque llevaba zapatos, no llevaba calcetines. Advirtieron que, en el espacio de piel pálida que quedaba entre el dobladillo del pantalón deshilachado y el zapato negro, el Conde Olaf tenía tatuada una imagen de un ojo, en el tobillo, a juego con el ojo de la puerta principal. Se preguntaron cuántos ojos más habría en la casa y si para el resto de sus días tendrían la sensación de que el Conde Olaf les observaba, incluso cuando no estuviera presente.

CAPÍTULO TRES
Yo no sé si os habréis dado cuenta, pero a menudo las primeras impresiones son absolutamente equivocadas. Por ejemplo, puedes mirar un cuadro por primera vez y que no te guste nada, pero, después de mirarlo un rato, te puede parecer muy agradable. La primera vez que pruebas el queso gorgonzola te puede parecer demasiado fuerte, pero, cuando eres mayor, es posible que no quieras comer otra cosa que queso gorgonzola. A Klaus, cuando nació Sunny, el bebé no le gustaba lo más mínimo, pero, cuando tuvo seis semanas, los dos eran uña y carne. Tu opinión inicial acerca de casi cualquier cosa puede cambiar con el paso del tiempo.
Me gustaría poder deciros que las primeras impresiones de los Baudelaire acerca del Conde Olaf y su casa fueron equivocadas, como suele ocurrir con las primeras impresiones. Pero estas impresiones –que el Conde Olaf era una persona horrible y su casa una deprimente pocilga- eran absolutamente acertadas. Durante los primeros días de la llegada de los huérfanos a la casa del Conde Olaf, Violet, Klaus y Sunny intentaron sentirse como en su casa, pero fue imposible. A pesar de que la casa del Conde Olaf era bastante grande, los tres niños fueron instalados juntos en un dormitorio asqueroso, que solo tenía una cama pequeña. Violet y Klaus se turnaron para dormir en ella, de modo que cada noche uno de ellos estaba en la cama y el otro dormía en el suelo de madera, y el colchón era tan duro que se hacía difícil decir cuál estaba más incómodo. Violet, para hacerle una cama a Sunny, arrancó las cortinas que colgaban de la única ventana del dormitorio y las amontonó, formando así una especie de colchón, justo lo bastante grande para su hermana. No obstante, sin cortinas en la ventana de marco agrietado, el sol entraba por la mañana, y los niños se levantaban todos los días temprano y doloridos. En lugar de armario, había una gran caja de madera, que antes había contenido una nevera y que ahora servía para que los niños guardasen apilada toda su ropa. En lugar de juguetes, libros u otras cosas para que los jóvenes se entretuvieran, el Conde Olaf les había proporcionado un montoncito de piedras. Y la única decoración de las desconchadas paredes era un cuadro enorme y horrible de un ojo, que hacía juego con el del tobillo del Conde Olaf y todos los de la casa.
Pero los niños sabían, como estoy seguro de que vosotros sabéis, que los peores sitios del mundo se pueden soportar si la gente que allí habita es interesante y amable. El Conde Olaf no era ni interesante ni amable; era exigente, enojadizo y olía mal. Lo único bueno que se podía decir de él era que no estaba demasiado a menudo en casa. Cuando los niños se levantaban y sacaban sus ropas de la caja de la nevera, entraban en la cocina y encontraban una lista de instrucciones que el Conde Olaf, que a menudo no aparecía hasta la noche, les había dejado. La mayor parte del día la pasaba fuera de la casa, o en la torre, donde los niños tenían prohibido entrar. Las instrucciones que les dejaba eran a menudo tareas difíciles, como volver a pintar el porche trasero o arreglar las ventanas y, en lugar de firmar, el Conde Olaf dibujaba un ojo al pie de la nota.
Una mañana su nota decía: «Mi grupo de teatro vendrá a cenar antes de la actuación de esta noche. Tened la cena lista para los diez a las siete en punto. Comprad la comida, cocinadla, poned la mesa, servid la cena, después limpiadlo todo y manteneos alejados de nosotros». Al pie había el ojo de costumbre y debajo de la nota una pequeña suma de dinero para comprar la comida. Violet y Klaus leyeron la nota mientras intentaban comer su desayuno, que consistía en una harina de avena grisácea y llena de grumos, que el Conde Olaf les dejaba cada mañana en un cazo grande en el hornillo. Se miraron consternados.
─Ninguno de nosotros sabe cocinar –dijo Klaus.
─Es verdad –dijo Violet-. Yo sé reparar ventanas y limpiar la chimenea, porque son el tipo de cosas que me interesan. Pero no sé cocinar nada, aparte de tostadas.
─Y a veces quemas las tostadas –dijo Klaus, y se echaron a reír.
Los dos se estaban acordando del día en que se habían levantado temprano para prepararles un desayuno especial a sus padres. Violet había quemado las tostadas, y sus padres, al oler el humo, habían corrido escaleras abajo para ver qué ocurría. Cuando vieron a Violet y a Klaus mirando tristemente unas rebanadas de pan chamuscadas, rieron y rieron, e hicieron pancakes para toda la familia.
─Ojalá estuvieran aquí –dijo Violet. No tuvo que explicar que se refería a sus padres-. Ellos nunca nos hubieran dejado en este espantoso lugar.
─Si ellos estuvieran aquí –dijo Klaus, y su voz se fue alzando a medida que se sentía más y más irritado-, para empezar, no estaríamos con el Conde Olaf. ¡Odio esto, Violet! ¡Odio esta casa! ¡Odio nuestra habitación! ¡Odio tener que hacer todas estas tareas y odio al Conde Olaf!
─Yo también le odio –dijo Violet, y Klaus miró a su hermana mayor con alivio.
Algunas veces, solo decir que odias algo y que alguien esté de acuerdo contigo puede hacer que te sientas mejor, a pesar de lo terrible de la situación-. Klaus, en este momento odio todo lo que nos pasa –dijo ella-, pero tenemos que mantener los espíritus elevados.
Era una expresión que su padre había utilizado a veces y que significaba «intentar estar alegres».
─Tienes razón –dijo Klaus-, pero es muy difícil mantener el espíritu elevado cuando el Conde Olaf no deja de hundirlo una y otra vez.
─¡Jiira! –gritó Sunny, y dio un golpe en la mesa con su cuchara de cereales.
Violet y Klaus dejaron se conversación y volvieron a mirar la nota del Conde Olaf.
─Quizá encontremos un libro de cocina y podamos leer cómo se cocina –dijo Klaus-. No debe ser tan difícil hacer una simple cena.
Violet y Klaus estuvieron varios minutos abriendo y cerrando los armarios de la cocina del Conde Olaf, pero no encontraron ningún libro de cocina.
─No puedo decir que me sorprenda –dijo Violet-. No hemos encontrado un solo libro en toda la casa.
─Lo sé –dijo Klaus con tristeza-. Echo mucho de menos leer. Algún día tenemos que salir a buscar una biblioteca.
─Pero no hoy –dijo Violet-. Hoy tenemos que cocinar para diez personas.
En aquel instante alguien llamó a la puerta principal. Violet y Klaus se miraron inquietos.
─¿Quién en este mundo querría visitar al Conde Olaf? –se preguntó Violet en voz alta.
─Quizá alguien quiere visitarnos a nosotros –dijo Klaus sin demostrar esperanzas.
Desde la muerte de los padres de los Baudelaire, la mayoría de los amigos de los huérfanos Baudelaire se habían ido «quedando por el camino», expresión que aquí significa «habían dejado de llamar, de escribir y de pasar a verles, y les habían hecho sentirse muy solos». Ni vosotros, claro, haríamos algo parecido si alguna de las personas que conocemos estuviese pasándolo mal, pero es una triste realidad de la vida que, cuando alguien ha perdido a un ser querido, a veces los amigos le esquivan, justo en el momento en que su presencia es mucho más necesaria.
Violet, Klaus y Sunny se dirigieron lentamente hacia la puerta y miraron por la mirilla, que tenía forma de ojo. Se alegraron mucho al ver a Justicia Strauss, y abrieron la puerta.
─¡Justicia Strauss! –gritó Violet-. ¡Qué encantados estamos de verla!
Estaba a punto de añadir: «Pase, por favor», pero se dio cuenta de que probablemente Justicia Strauss no querría adentrarse en aquella habitación sucia y oscura.
─Perdonad que no haya avisado antes –dijo Justicia Strauss, mientras los Baudelaire permanecían de pie en la entrada-. Quería saber cómo os habíais instalado, pero tenía un caso muy difícil en el Tribunal Supremo y me ocupaba la mayor parte del tiempo.
─¿Qué tipo de caso era? –preguntó Klaus.
Al habérsele privado de la lectura, estaba hambriento de nuevo información.
─No puedo comentarlo –dijo Justicia Strauss-, porque es un caso oficial. Pero puedo deciros que tiene que ver con una planta venenosa y con el uso ilegal de la tarjeta de crédito de una persona.
─¡Yiika! –gritó Sunny, lo que parecía significar: «¡Qué interesante!», aunque, evidentemente, era imposible que Sunny entendiera lo que estaba diciendo.
Justicia Strauss bajó la vista, miró a Sunny y rió.
─Yiika, sí señor –dijo, y se agachó para darle una palmadita a la niña en la cabeza.
Sunny cogió la mano de Justicia Strauss y la mordió con ternura.
─Eso quiere decir que usted le gusta –explicó Violet-. Muerde muy, muy fuerte si no le gustas o si quieres darle un baño.
─Ya veo –dijo Justicia Strauss-. Bueno, ¿y cómo os van las cosas? ¿Queréis algo?
Los niños se miraron y pensaron en todas las cosas que querían. Otra cama, por ejemplo. Una cuna adecuada para Sunny. Cortinas para la ventana de la habitación. Un armario en lugar de una caja de cartón. Pero, claro está, lo que más querían era no tener la más mínima relación con el Conde Olaf. Lo que más querían era volver a estar con sus padres otra vez, en su casa, pero eso, evidentemente, era imposible. Violet, Klaus y Sunny bajaron la mirada con tristeza mientras consideraban la pregunta. Finalmente, habló Klaus:
─¿Podríamos pedir prestado un libro de cocina? El Conde Olaf nos ha mandado hacer la cena esta noche para su grupo de teatro, y no hemos encontrado ningún libro de cocina en toda la casa.
─Por Dios –dijo Justicia Strauss-. Preparar la cena para todo un grupo de teatro parece demasiado para pedírselo a unos niños.
─El Conde Olaf nos da muchas responsabilidades –dijo Violet.
Lo que quería decir era «el Conde Olaf es un hombre malvado», pero Violet era una chica bien educada.
─Bueno, ¿por qué no venís a mi casa –dijo Justicia Strauss- y buscáis un libro de cocina que os guste?
Los muchachos estuvieron de acuerdo, cruzaron la puerta y siguieron a Justicia Strauss hacia su bonita casa. Ella les guió a través de un elegante vestíbulo que olía a flores, entraron en una habitación enorme y, al ver lo que había en su interior, casi se desmayan de placer, sobre todo Klaus.
La habitación era una biblioteca. No una biblioteca pública, sino una biblioteca privada; o sea, una extensísima colección de libros pertenecientes a Justicia Strauss. Había estanterías y más estanterías en todas las paredes, desde el suelo hasta el techo, y más estanterías en medio de la habitación, todas ellas repletas de libros. El único sitio donde no había libros era una esquina, donde había unas sillas grandes y cómodas y una mesa de madera, con unas lámparas encima que parecían perfectas para leer. A pesar de que no era tan grande como la biblioteca de sus padres, era igual de acogedora, y los niños Baudelaire estaban emocionados.
─¡Caramba! –dijo Violet-. ¡Es una biblioteca maravillosa!
─Muchas gracias –dijo Justicia Strauss-. Llevo años reuniendo libros y estoy muy orgullosa de mi colección. Si los tratáis con cuidado, podéis usar todos mis libros, siempre que os apetezca. Vale, los libros de cocina están aquí, en la pared del este. ¿Les echamos una miradita?
─Sí –dijo Violet-, y después, si no le importa, me encantaría mirar cualquier libro que tratara de ingeniería mecánica. Me interesa muchísimo inventar cosas.
─Y a mí me gustaría hojear libros sobre lobos –dijo Klaus-. Últimamente me fascina el tema de los animales salvajes de América del Norte.
─¡Libro! –gritó Sunny, lo que significaba: «Por favor, no olvidéis coger un libro de dibujos para mí».
Justicia Strauss sonrió.
─Es un placer encontrar gente joven interesada en la lectura –dijo-. Pero creo que primero deberíamos elegir una buena receta para la cena, ¿no os parece?
Los niños asintieron y durante treinta minutos más o menos leyeron con detenimiento varios libros de cocina que Justicia Strauss les iba recomendando. Pera deciros la verdad, los tres huérfanos sentían tal emoción al estar fuera de la casa del Conde Olaf y en aquella agradable biblioteca que estaban un poco distraídos y no eran capaces de concentrarse. Pero al final Klaus encontró una receta que parecía deliciosa y fácil de preparar.
─Escuchad esto –dijo- «Puttanesca.» Es una salsa italiana para pasta. Todo lo que tenemos que hacer es meter en un cazo olivas, alcaparras, anchoas, ajo, perejil picado y tomates para hacer la salsa, y cocer los espaguetis.
─Parece fácil –dijo Violet.
Y los huérfanos Baudelaire se miraron. Quizá, con la amable Justicia Strauss y su biblioteca, a los niños les iba a resulta tan fácil montarse unas vidas agradables como preparar salsa putanesca para el Conde Olaf.

CAPÍTULO CUATRO
Los huérfanos Baudelaire copiaron la receta de la salsa puttanesca del libro en un trozo de papel y Justicia Strauss fue tan amable que les acompañó al mercado para comprar los ingredientes. El Conde Olaf no les había dejado demasiado dinero, pero los niños pudieron comprar todo lo que necesitaban. Compraron olivas a un vendedor callejero, tras haber probado diferentes variedades y haber elegido las que más les gustaban. En una tienda de pasta escogieron unos tallarines de forma curiosa y le pidieron a la dependienta la cantidad necesaria para trece personas: las diez personas que había mencionado el Conde Olaf y ellos tres. En el supermercado, compraron ajo, que es una planta bulbosa y de gusto fuerte; anchoas, que son peces pequeños y salados; alcaparras, que son capullos de flor de un pequeño arbusto y saben de maravilla; y tomates, que de echo son fruta y no vegetales como piensa la mayoría de la gente. Creyeron que sería apropiado servir postre y compraron varios sobres para hacer pudín. Los huérfanos pensaron que quizá, si preparaban una cena deliciosa, el Conde Olaf sería un poco más amable con ellos.
─Muchísimas gracias por habernos ayudado hoy –le dijo Violet a Justicia Strauss de camino a casa con sus hermanos-. No sé qué habríamos hecho sin usted.
─Parecéis muy listos –dijo Justicia Strauss-. Estoy segura de que se os habría ocurrido algo. Pero no deja de ser extraño el Conde Olaf os haya pedido que preparéis una comida para tanta gente. Bueno, aquí estamos. Tengo que entrar y guardar los alimentos que he comprado. Espero, niños, que vengáis pronto a verme y a tomar prestados libros de mi biblioteca.
─¿Mañana? –dijo Klaus rápidamente-. ¿Podríamos venir mañana?
─No veo por qué no –dijo Justicia Strauss sonriendo.
─No puedo decirle lo mucho que se lo agradecemos –exclamó Violet con precaución. Con sus encantadores padres muertos y el Conde Olaf tratándolos de forma tan abominable, los tres niños no estaban acostumbrados a que los adultos fuesen amables con ellos y no estaban seguros de que no se les fuese a pedir nada a cambio-. Mañana, antes de que volvamos a utilizar su biblioteca, Klaus y yo estaremos encantados de llevar acabo tareas en su casa. Sunny no es lo bastante mayor para trabajar, pero estoy segura de que podremos encontrar alguna forma de que la ayude.
Justicia Strauss sonrió a los tres niños, pero sus ojos estaban tristes. Alargó la mano y la posó en el pelo de Violet, y Violet se sintió más reconfortada de lo que se había sentido desde hacia bastante tiempo.
─Eso no será necesario –dijo Justicia Strauss-. Siempre seréis bienvenidos aquí.
Dio media vuelta y se metió dentro, y los huérfanos Baudelaire, después de quedarse un momento mirando la entrada de la casa de Justicia Strauss, entraron en la suya.
Violet, Klaus y Sunny se pasaron la mayor parte de la tarde preparando la salsa puttanesca de acuerdo con la receta. Violet tostó el ajo y limpió y cortó las anchoas. Klaus peló los tomates y deshuesó las olivas. Sunny golpeó un cazo con una cuchara de madera, mientras cantaba una canción bastante repetitiva que ella misma había compuesto. Y aquel fue el momento en que los tres niños se sintieron menos desgraciados desde su llegada a la casa del Conde Olaf. El olor de comida cocinándose es a menudo relajante y la cocina se volvió más acogedora a medida que la salsa hacía «chup, chup», que significa «se cocía a fuego lento». Los tres huérfanos hablaron de recuerdos agradables que tenían de sus padres y de Justicia Strauss, quien, los tres estaban de acuerdo, era una vecina maravillosa y en cuya biblioteca tenían pensado pasar mucho tiempo.
Mientras hablaban, mezclaron y probaron el pudín de chocolate. Justo cuando estaban poniendo el pudín en la nevera para que se enfriase, Violet, Klaus y Sunny oyeron un fuerte boom al abrirse la puerta principal, y seguro que no tengo que deciros quién había llegado a casa.
─¿Huérfanos? –gritó el Conde Olaf con su voz áspera-. ¿Dónde estáis, huérfanos?
─En la cocina, Conde Olaf –dijo Klaus-. Estamos acabando de preparar la cena.
─Más os vale –dijo el Conde Olaf y entró de golpe en la cocina. Miró a los tres niños Baudelaire con sus ojos muy, muy brillantes-. Mi grupo viene justo detrás de mí y están muy hambrientos. ¿Dónde está el rosbif?
─No hemos preparado rosbif –dijo Violet-. Hemos preparado salsa puttanesca.
─¿Qué? –dijo el Conde Olaf-. ¿No hay rosbif?
─Usted no nos dijo que quería rosbif –dijo Klaus.
El Conde Olaf se acercó más a los niños y parecía incluso más alto de lo que ya era. Sus ojos se pusieron todavía más brillantes y su única ceja se arqueó de ira.
─Al aceptar adoptaros –dijo- me he convertido en vuestro padres y, como padre vuestro, no soy alguien a quien se puede tratar con poco seriedad. Os exijo que nos sirváis rosbif a mí y a mi grupo.
─¡No tenemos ni un pedazo! –gritó Violet-. ¡Hemos preparado salsa puttanesca!
─¡No! ¡No! ¡No! –gritó Sunny.
El Conde Olaf bajó la mirada y miró a Sunny que, de repente, había hablado. Dio un gruñido inhumano, la cogió violentamente con una mano y la levantó de forma que pudiera mirarla directamente a los ojos. No hace falta decir que Sunny estaba muy asustada, y empezó instantáneamente a llorar, demasiado asustada incluso para intentar morder la mano que la sostenía.
─¡Bájela inmediatamente, bruto! –gritó Klaus.
Saltó, intentando rescatar a Sunny de las garras del Conde, pero este la sostenía demasiado arriba para que Klaus pudiese alcanzarla. El Conde Olaf miró a Klaus y esbozó una terrible sonrisa, mostrando mucho sus dientes, y levantó todavía más a Sunny, que seguía llorando. Parecía estar a punto de dejarla caer al suelo, cuando hubo un sonoro estallido de risas en la habitación contigua.
─¡Olaf! ¿Dónde está Olaf? –gritaron unas voces.
El Conde Olaf se detuvo, todavía con Sunny en el aire llorando, cuando miembros de su grupo teatral entraron en la cocina. Pronto atestó la habitación un surtido de personajes de aspecto extraño, de todas las formas y tamaños. Había un hombre calvo de nariz ganchuda, vestido con una ropa larga y negra. Había dos mujeres con las caras cubiertas de brillante polvo blanco, lo que las hacía parecer fantasmas. Detrás de las mujeres había un hombre con unos brazos muy largos y delgados, al final de los cuales tenía dos garfios en lugar de manos. Había una persona extremadamente gorda, que no tenía aspecto ni de hombre ni de mujer. Y, detrás de ella, de pie en la entrada, un grupo de personas que los niños no podían ver pero que prometían ser tan terroríficas como estas.
─Aquí estás, Olaf –dijo una de las mujeres del rostro blanco-. ¿Qué demonios haces?
─Estoy enseñándoles un poco de disciplina a estos huérfanos –dijo el Conde Olaf-. Les pedí que preparasen la cena y todo lo que han hecho es una salsa asquerosa.
─No se puede tratar con delicadeza a los niños –dijo el hombre con las manos de garfio-. Hay que enseñarles a obedecer a los mayores.
El hombre alto y calvo miró a los niños.
─¿Son estos –le preguntó al Conde Olaf- los niños ricos de los que me estabas hablando?
─Sí –dijo el Conde Olaf-. Son tan horribles que casi no soporto ni tocarlos.
Con estas palabras, bajó a Sunny, que todavía seguía llorando, al suelo. Y Violet y Klaus suspiraron tranquilos al ver que el Conde no la había tirado desde lo alto.
─No te culpo –dijo alguien en la puerta.
El Conde Olaf se frotó las manos como si hubiese estado sosteniendo algo repugnante y no a un niño.
─Bueno, basta de charla –dijo-. Supongo que nos comeremos su cena, a pesar de que lo hayan hecho todo mal. Seguidme al comedor y tomaremos una copita. Quizá para cuando estos mocosos nos sirvan, estaremos ya demasiado borrachos para que nos importe si es rosbif o no.
«¡Hurra!», gritaron algunos miembros del grupo y siguieron al Conde Olaf a través de la cocina en dirección al comedor. Nadie prestó la más mínima atención a los niños, si exceptuamos al hombre clavo, que se detuvo y miró fijamente a Violet.
─Eres guapa –dijo, tomándole la cara entre las manos-. Si yo estuviese en tu lugar, intentaría no hacer enfadas al Conde Olaf, a menos que quieras que te destroce esa bonita cara.
Violet se estremeció, y el hombre calvo emitió una risilla aguda y salió de la habitación.
Los niños Baudelaire, solos en la cocina, respiraban de forma entrecortada, como si acabasen de correr una larga distancia. Sunny siguió llorando, y Klaus observó que sus propios ojos también estaban empapados en lágrimas. Solo Violet no lloraba, sino que temblaba levemente de miedo y rechazo, palabra que aquí significa «una desagradable mezcla de horror y desagrado». Durante unos instantes ninguno pudo hablar.
─Esto es terrible, terrible –acabó diciendo Klaus-. Violet ¿qué podemos hacer?
─No lo sé –contestó ella-. Tengo miedo.
─Yo también –dijo Klaus.
─¡Hux! –dijo Sunny al dejar de llorar.
─¡Cenemos alguna cosilla! –gritó alguien desde el comedor, y el grupo de teatro empezó a dar golpes en la mesa a un ritmo constante, de modo extremadamente grosero.
─Será mejor que sirvamos la puttanesca –dijo Klaus-, o quién sabe lo que nos hará el Conde Olaf.
Violet pensó en lo que le había dicho el hombre calvo, lo de destrozarle la cara, y asintió. Los dos miraron al cazo de salsa borboteante, que tan bien les había hecho sentirse cuando la hacían y que ahora parecía una cuba de sangre. Y, dejando a Sunny en la cocina, entraron en el comedor, Klaus llevando una bandeja con los tallarines de curiosa forma, y Violet llevando el cazo de salsa puttanesca y un cucharón grande para servirla. El grupo de teatro hablaba y se desternillaba de risa, bebían una y otra vez de sus copas de vino, y no prestaban la más mínima atención a los huérfanos Baudelaire, que iban sirviendo la comida. A Violet le dolía la mano derecha de sostener el pesado cucharón. Pensó en cambiar de mano, pero, como era diestra, tenía miedo de derramar la salsa con su mano izquierda, algo que volvería a enfurecer al Conde Olaf. Miró tristemente el plato de Olaf y se encontró deseando haber comprado veneno en el mercado y haberlo puesto en la salsa puttanesca.
Finalmente, Klaus y Violet acabaron de servir y regresaron a la cocina. Escucharon las risas salvajes y desbocadas del Conde Olaf y de su grupo de teatro y picotearon sus raciones; demasiado tristes para comer. Al poco rato, los amigos de Olaf volvieron a golpear la mesa, y los huérfanos salieron al comedor para recoger los platos y servir el pudín de chocolate. Para entonces era obvio que el Conde Olaf y sus socios habían bebido una buena cantidad de vino, estaban desplomados sobre la mesa y hablaban mucho menos. Finalmente, se pusieron en pie y volvieron a pasar por la cocina, en dirección a la salida, sin mirar a los niños. El Conde Olaf observó la habitación, que estaba llena de platos sucios.
─Como todavía no habéis limpiado todo esto –les dijo a los huérfanos-, supongo que os perdonaré que no asistáis a la actuación de esta noche. Pero, después de limpiar, os metéis directamente en las camas.
Klaus había estado mirando el suelo, intentando ocultar lo molesto que se sentía. Pero al oír aquello no pudo permanecer callado por más tiempo.
─¡Querrá decir la cama! –gritó-. ¡Solo nos ha dado una cama!
Miembros del grupo quedaron paralizados al oír aquel estallido de furia, y miraron a Klaus y al Conde Olaf para ver qué iba a ocurrir a continuación. El Conde Olaf levantó su única ceja y sus ojos brillaron mucho, pero habló con calma.
─Si queréis otra cama –dijo-, mañana podéis ir a la ciudad y comprar una.
─Sabe perfectamente que no tenemos dinero –dijo Klaus.
─Claro que tenéis dinero –dijo el Conde Olaf y empezó a subir un poco la voz-. Sois herederos de una enorme fortuna.
─Ese dinero –dijo Klaus, recordando lo que había dicho el señor Poe- no se puede utilizar hasta que Violet sea mayor de edad.
El Conde Olaf se puso muy rojo. Durante un momento no dijo nada. Luego, con un repentino movimiento, se agachó y le dio una bofetada a Klaus. Klaus cayó al suelo, su rostro a pocos centímetros del ojo tatuado en el tobillo de Olaf. Las gafas se le cayeron y acabaron en un rincón. Era como si su mejilla izquierda, allí donde Olaf le había pegado, estuviese al rojo vivo. El grupo de teatro se echó a reír y algunos de ellos aplaudieron, como si el Conde Olaf hubiese hecho algo muy valiente en lugar de algo despreciable.
─Venga, amigos –dijo el Conde Olaf a sus compinches-. Vamos a llegar tarde a nuestra actuación.
─Si te conozco, Olaf –dijo el hombre manos de garfio-, encontrarás una forma de conseguir el dinero de los Baudelaire.
─Ya veremos –dijo el Conde Olaf, pero sus ojos brillaban como si ya tuviese una idea.
Hubo otro fuerte boom cuando la puerta se cerró detrás del Conde Olaf y de sus terribles amigos, los niños Baudelaire se quedaron solos en la cocina. Violet se arrodilló al lado de Klaus y le abrazó, intentando así que se sintiese mejor. Sunny gateó hasta el lugar donde estaban las gafas, las cogió y se las llevó a su hermano. Klaus empezó a sollozar, no tanto de dolor como de rabia por la terrible situación en que se encontraban. Violet y Sunny lloraron con él, y siguieron llorando mientras lavaban los platos, y cuando apagaron las velas del comedor, y cuando se cambiaron de ropa y se pusieron a dormir, Klaus en la cama, Violet en el suelo, Sunny en su pequeño nido de cortinas. La luz de la luna se filtraba por la ventana y, si alguien hubiese entrado en el dormitorio de los huérfanos Baudelaire, habría visto llorar a los tres niños en silencio toda la noche.

CAPÍTULO CINCO
A menos que hayáis sido muy, muy afortunas, habréis experimentado sucesos en vuestra vida que os habrán hecho llorar. Así pues, a menos que hayáis sido muy, muy afortunados, sabréis que una buena y larga sesión de llanto a menudo puede haceros sentir mejor, aunque vuestras circunstancias no hayan cambiado lo más mínimo. Y eso les ocurrió a los huérfanos Baudelaire. Habiendo llorado toda la noche, se levantaron a la mañana siguiente como si se hubiesen quitado un peso de encima.
Los tres niños sabían, obviamente, que seguían estando en una situación terrible, pero pensaban hacer algo para mejorarla.
La nota matutina del Conde Olaf les ordenaba cortar leña en el patio trasero, y Violet y Klaus, mientras zarandeaban el hacha y golpeaban los troncos para hacer trocitos pequeños discutieron posibles planes de acción, mientras Sunny mordisqueaba meditabunda un trozo de madera.
─Está claro –dijo Klaus, pasándose el dedo por el horroroso cardenal que tenía en la mejilla donde Olaf le había golpeado- que no nos podemos quedar aquí por más tiempo. Prefiero buscarme la vida en la calle que vivir en este terrible lugar.
─Pero ¿quién sabe los infortunios que nos pueden suceder en la calle? –señaló Violet-. Aquí, por lo menos, tenemos un techo sobre nuestras cabezas.
─Ojalá el dinero de nuestros padres pudiese ser utilizado ahora y no cuando seas mayor de edad –dijo Klaus-. Entonces podríamos comprar un castillo y vivir allí, con guardias armados patrullando a su alrededor para mantener alejados al Conde Olaf y su grupo.
─Y yo podría tener un estudio grande donde hacer inventos –dijo Violet con melancolía. Dio un golpe de hacha y partió un tronco por la mitad-. Lleno de herramientas y poleas y cables y con un sofisticado sistema de ordenador.
─Y yo podría tener una enorme biblioteca –dijo Klaus-, tan agradable como la de Justicia Strauss, pero más enorme.
─¡Gibbo! –gritó Sunny, lo que parecía significar: «Y yo podría tener muchas cosas que morder»
─Pero entre tanto –dijo Violet-, tenemos que hacer algo para salir de esta situación.
─Quizá Justicia Strauss podría adoptarnos –sugirió Klaus-. Dijo que siempre seríamos bien recibidos en su casa.
─Pero se refería a ir de visita, o para utilizar su biblioteca –señaló Violet-. No se refería a vivir.
─Quizá si le explicásemos nuestra situación, aceptaría adoptarnos –dijo Klaus, esperanzado.
Pero, cuando Violet le miró, supuso que aquello no tenía sentido. La adopción es una decisión muy importante, algo que no suele suceder de forma impulsiva. Estoy seguro de que vosotros habéis deseado en algún momento de vuestra vida haber sido educados por gente distinta a la que os está educando, pero en el fondo de vuestro corazón sabéis que las posibilidades eran mínimas.
─Creo que deberíamos ir a ver al señor Poe –dijo Violet-. Él nos dijo cuando nos trajo aquí que, si teníamos algo que preguntar, nos pusiésemos en contacto con él en el banco.
─No tenemos exactamente una pregunta –dijo Klaus-. Tenemos una queja.
Pensaba en el señor Poe, caminando hacia ellos en la Playa Salada, con su terrible mensaje. A pesar de que, evidentemente, el fuego no había sido culpa del señor Poe, Klaus era reticente a verle, porque tenía miedo de recibir más malas noticias.
─No se me ocurre nadie más con quien contactar –dijo Violet-. El señor Poe se ocupa de nuestros asuntos y estoy segura de que, si supiese lo horrible que es el Conde Olaf, nos sacaría de aquí al instante.
Klaus imaginó al señor Poe llegando en su coche y llevándose a los huérfanos Baudelaire a algún otro lugar y sintió un atisbo de esperanza. Cualquier lugar sería mejor que este.
─De acuerdo .dijo. Cortemos toda esta leña y vayamos al banco.
Vigorizados por el plan, los huérfanos Baudelaire cortaron con sus hachas a una velocidad alucinante y al poco rato ya habían acabado de cortar leña y estaban listos para ir al banco. Recordaron al Conde Olaf diciendo que tenía un mapa de la cuidad y lo buscaron concienzudamente, pero no pudieron encontrar ni rastro del mapa y concluyeron que debía de estar en la torre, donde tenían prohibido entrar. Así que, sin referencia alguna, los niños Baudelaire salieron en dirección al distrito financiero de la ciudad, con la esperanza de encontrar al señor Poe.
Después de caminar por el distrito de las carnicerías, el de las floristerías y el de los talleres de escultura, los tres niños llegaron al distrito financiero, y se detuvieron para tomar un refrescante trago de agua en la Fuente de las Fabulosas Finanzas. El distrito financiero consistía en varias calles anchas, con altos edificios de mármol a cada lado, todos ellos bancos. Primero fueron al Banco Confiable y luego al de Ahorros y Préstamos Fiables y luego a Servicios Financieros Subordinados, siempre preguntando por el señor Poe. Finalmente, una recepcionista de Subordinados les dijo que sabía que el señor Poe trabajaba al final de la calle, en Manejo de Dinero Fraudulento. El edificio era cuadrado y tenía un aspecto más bien normal, aunque, una vez dentro, los tres huérfanos se sintieron intimidados por la actividad frenética de la personas que corrían por aquella enorme sale con eco. Al final le preguntaron a un guardia uniformado si habían llegado al lugar indicado para hablar con el señor Poe, y este les llevó a una oficina inmensa, con muchos archivos y sin ventanas.
─Bueno, hola –dijo el señor Poe con voz confundida.
Estaba sentado ante una mesa de despacho cubierta de papeles escritos a máquina, que parecían importantes y aburridos. Rodeando una pequeña fotografía enmarcada de su mujer y sus dos salvajes hijos, había tres teléfonos con luces parpadeantes.
─Pasad, por favor –les dijo.
─Gracias –dijo Klaus, dándole la mano al señor Poe.
Los jóvenes Baudelaire se sentaron en tres sillas grandes y cómodas. El señor Poe abrió la boca para hablar, pero tuvo que toser en su pañuelo antes de empezar.
─Hoy estoy muy ocupado –dijo finalmente-. Así que no tengo demasiado tiempo para charlar. La próxima vez deberíais llamar antes de venir por aquí, y así os haré un hueco para llevaros a comer.
─Eso nos encantaría –dijo Violet- y sentimos no haberle contactado antes de venir, pero nos encontramos en una situación apurada.
─El Conde Olaf está loco –dijo Klaus, yendo directo al grano-. No nos podemos quedar con él.
─Le dio una bofetada a Klaus. ¿Ve el cardenal? –dijo Violet, pero, justo cuando hubo acabada de decir aquellas palabras, uno de los teléfonos sonó con un pitido fuerte y desagradable.
─Perdonadme –dijo el señor Poe y cogió el teléfono-. Poe al habla. ¿Qué? Sí. Sí. Sí. Sí. No. Sí. Gracias.
Colgó el auricular y miró a los Baudelaire como si hubiese olvidado que estaban allí.
─Lo siento –dijo el señor Poe-, ¿de qué estábamos hablando? Oh, sí, el Conde Olaf. Siento que no tengáis una buena primera impresión de él.
─Solo nos ha dado una cama –dijo Klaus.
─Nos encarga tareas difíciles.
─Bebe demasiado vino.
─Perdonadme –dijo el señor Poe cuando sonó otro teléfono-. Poe al habla –dijo-
Siete. Siete. Siete. Siete. Seis y medio. Siete. De nada.
Colgó, escribió rápidamente algo en sus papeles y miró a los niños.
─Lo siento –dijo-, ¿qué estabais diciendo acerca del Conde Olaf? Que os encargue
algunas tareas no suena tan mal.
─Nos llama huérfanos.
─Tiene unos amigos terribles.
─Siempre nos está haciendo preguntas sobre nuestro dinero.
─¡Poko! –(eso lo dijo Sunny).
El señor Poe levantó las manos para indicar que ya había oído suficiente.
─Niños, niños –dijo-. Tenéis que daros tiempo para aclimataros a vuestro nuevo hogar. Solo habéis estado unos días.
─Hemos estado lo suficiente para saber que el Conde Olaf es un hombre malo – dijo Klaus.
El señor Poe suspiró y miró a los tres niños. Su rostro era amable, pero no parecía creer lo que le estaban diciendo los huérfanos Baudelaire.
─¿Estáis familiarizados con el, término latino in loco parentis? –preguntó.
Violet y Sunny miraron a Klaus. Era el más lector de los tres, él era el más dado a saber palabras de vocabularios y frases en otros idiomas.
─¿Algo acerca de trenes? –preguntó.
Quizá el señor Poe iba a llevarlos en tren a casa de otro pariente. El señor Poe negó con la cabeza.
─In loco parentis significa «ejerciendo el papel de padre» -dijo-. Es un término legal y se aplica al Conde Olaf. Ahora que estáis bajo su cuidado, el Conde puede educaros utilizando cualquier método que le parezca apropiado. Siento que vuestros padres no os encargaran ninguna tarea doméstica, o que nunca les vierais beber un poco de vino, o que os gustaran más sus amigos que los del Conde Olaf, pero son cosas a alas que os vais a tener que acostumbrar, porque el Conde Olaf está ejerciendo in loco parentis. ¿Entendido?
─¡Pero él golpeó a mi hermano! –dijo Violet-. ¡Mire su cara!
Mientras Violet hablaba, el señor Poe se sacó del bolsillo el pañuelo y, cubriéndose la boca, tosió varias veces. Tosió tan fuerte que Violet no pudo estar segura de que la había oído.
─Sea lo que sea lo que el Conde Olaf haya hecho –dijo el señor Poe, mirando uno de sus papeles y subrayando un número-, ha ejercido in loco parentis y yo no puedo hacer nada a respecto. Vuestro dinero estará bien protegido por mí y por el banco, pero los métodos paternos del Conde Olaf son cosa suya. Bueno, odio tener que despediros a toda prisa, pero tengo muchísimo trabajo. Los niños se quedaron allí sentados, anonadados. El señor Poe levantó la mirada y se aclaró la garganta. ─«A toda prisa» -dijo significa...
─Significa que no hará nada para ayudarnos –dijo Violet acabando la frase por él.
Temblaba de furia y frustración. Cuando uno de los teléfonos empezó a sonar, se levantó y salió de la habitación, seguida por Klaus, que llevaba en brazos a Sunny. Salieron del banco y se quedaron parados en mitad de la calle, sin saber qué hacer a continuación.
─¿Qué deberíamos hacer ahora? –preguntó Klaus con tristeza.
Violet se quedó mirando el cielo. Deseó poder inventar algo que los sacara de allí.
─Se está haciendo un poco tarde –dijo-. Lo mejor será que regresemos y ya pensaremos algo mañana. Quizá podamos paras a ver a Justicia Strauss.
─Pero tú dijiste que ella no nos ayudaría –dijo Klaus.
─No para que nos ayude –dijo Violet-, para leer libros.
Es muy útil, cuando uno es joven, aprender la diferencia entre «literal» y «figurado». Si algo ocurre de forma literal, ocurre realmente; si algo ocurre de forma figurada, es como si estuviese ocurriendo. Si tú estás literalmente volando de alegría, por ejemplo, significa que estás saltando en el aire porque te sientes muy contento. Si, en sentido figurado, estás saltando de alegría, significa que estás tan contento que podrías saltar de alegría, pero que reservas tu energía para otros asuntos. Los huérfanos Baudelaire regresaron caminando al barrio del Conde Olaf y se detuvieron en casa de Justicia Strauss, quien les hizo pasar y les dejó escoger libros de su biblioteca. Violet escogió varios de inventos mecánicos. Klaus de lobos y Sunny encontró un libro con muchas fotos de dientes.
Entonces fueron a su habitación, se apretujaron en la cama y se pusieron a leer atenta y felizmente. En sentido figurado escaparon del Conde Olaf y de su miserable existencia. No escaparon literalmente, porque seguían estando en su casa y seguían siendo vulnerables a las malvadas maniobras in loco parentis de Olaf. Pero, al sumergirse en sus temas favoritos de lectura, se sintieron lejos de su difícil situación, como si hubiesen escapado. En la situación de los huérfanos, escapar en sentido figurado no era suficiente, claro está, pero al final de un cansado y desesperado día, eso ya era algo. Violet, Klaus y Sunny leyeron sus libros y, ene l fondo de sus corazones, esperaban que su huida figurada acabara convirtiéndose en una huida literal.

CAPÍTULO SEIS
A la mañana siguiente, cuando los niños se arrastraron medio dormidos desde su habitación hasta la cocina, en lugar de encontrar una nota del Conde Olaf se encontraron al Conde Olaf en persona.
─Buenos días, huérfanos –dijo-. Tengo vuestra harina de avena lista en los boles para vosotros.
Los niños se sentaron a la mesa de la cocina y miraron inquietos sus desayunos. Si conocieseis al Conde Olaf y este de repente os sirviera el desayuno, ¿no temeríais que contuviese algo terrible, como veneno o cristal hecho añicos? Pero, por el contrario, Violet, Klaus y Sunny encontraron frambuesas frescas mezcladas en sus raciones. Los huérfanos Baudelaire no habían comido frambuesas desde que murieron sus padres, y les encantaban.
─Gracias –dijo Klaus con preocupación, cogiendo una frambuesa y examinándola.
Quizá se trataba de frambuesas venenosas que tenían el mismo aspecto que las deliciosas. El Conde Olaf, al ver que Klaus examinaba receloso las frambuesas, sonrió y cogió una del bol de Sunny. Mirando a los tres niños, se la metió en la boca y se la comió.
─¿No son deliciosas las frambuesas? –preguntó-. Eran mi fruto favorito cuando tenía vuestra edad.
Violet intentó imaginarse al Conde Olaf de joven, pero no pudo. Sus ojos brillantes, sus manos huesudas y su vaga sonrisa, todos aquellos rasgos parecían ser solo propios de los adultos. Sin embargo, a pesar del temor que sentía, cogió su cuchara con la mano derecha y empezó a comer sus cereales. El Conde Olaf se había comido una, o sea que probablemente no eran venenosas y, en cualquier caso, estaba hambrienta. Klaus empezó también a comer, y Sunny, que se llenó la cara de cereales y frambuesas.
─Ayer recibí una llamada telefónica –dijo el Conde Olaf- del señor Poe. Me dijo que le habíais ido a ver.
Los niños intercambiaron miradas. Habían esperado que su visita fuese confidencial, una palabra que aquí significa «mantenida en secreto entre el señor Poe y ellos y no soplada al Conde Olaf».
─El señor Poe me dijo –prosiguió el Conde Olaf-, que al parecer teníais algunas dificultades para ajustaros a la vida que yo tan de buen grado os he proporcionado. Me duele mucho, oír eso.
Los niños miraron al Conde Olaf. Su rostro estaba muy serio, como si estuviese muy apenado por lo que había oído, pero sus ojos estaban claros y brillantes, como cuando alguien está contando un chiste.
─¿Sí? –dijo Violet-. Lamento mucho que el señor Poe le haya molestado.
─Pues yo me alegro de que lo hiciese –dijo el Conde Olaf-, porque, ahora que soy
vuestro padre, quiero que los tres os sintáis aquí como en casa.
Los niños se estremecieron al oír aquello, recordando a su amable padre y mirando con tristeza al pobre sustituto que estaba sentado a ala mesa con ellos.
─Últimamente –dijo el Conde Olaf- he estado muy agobiado por mis actuaciones con el grupo de teatro, y creo que igual he sido un poco reservado. La palabra «reservado» es maravillosa, pero no describe el comportamiento del Conde Olaf con los niños. Significa «comedido, discreto» y puede aplicarse a alguien que, durante una fiesta, se queda en un rincón y no habla con nadie. No puede aplicarse a alguien que proporciona una sola cama para que duerman tres personas, las obliga a realizar horribles tareas y les da bofetadas. Hay muchas palabras para esa clase de gente, pero «reservado» no es una de ellas. Klaus conocía la palabra «reservado» y casi se echó a reír ante el uso incorrecto que hacia de ella el Conde Olaf. Pero su rostro ostentaba todavía un moratón, y permaneció en silencio.
─Por consiguiente, para haceros sentir un poco más como en casa, me gustaría que participaseis en mi próxima obra. Quizá, si formaseis parte de mi trabajo, tendríais menos ganas de correr a quejaros al señor Poe.
─¿De qué modo participaríamos? –preguntó Violet.
Pensaba en todas las tareas que ya llevaban a cabo para el Conde Olaf y no le apetecía aumentarlas.
─Bueno –dijo el Conde Olaf, y sus ojos brillaban con fuerza-, la obra se llama La boda maravillosa y es del gran dramaturgo Al Funcoot. Solo haremos una representación, este viernes por la noche. Mi papel es el de un hombre muy valiente e inteligente. Al final, se casa con la hermana joven a la que ama, delante de una multitud de personas que les aclaman. Tú, Klaus, y tú, Sunny, seréis dos de esas personas.
─Pero somos más bajos que la mayoría de los adultos –dijo Klaus-. ¿No les parecerá eso extraño al público?
─Seréis dos enanos que asisten a la boda –dijo Olaf pacientemente.
─¿Y yo qué haré? –preguntó Violet-. Soy hábil con las herramientas y podría ayudar a construir el decorado.
─¿Construir el decorado? No, por Dios –dijo el Conde Olaf- Una niña bonita como tú no debería trabajar entre bastidores.
─Pero me gustaría.
La única ceja del Conde Olaf se levantó levemente, y los huérfanos Baudelaire reconocieron el signo de su enfado. Pero él se esforzó en permanecer tranquilo y la ceja volvió a bajar.
─Tengo un papel importante para ti en el escenario –dijo-. Serás la joven con quien me voy a casar.
Violet sintió que los cereales y las frambuesas se removían en su estómago, como si acabase de coger la gripe. Ya era bastante malo tener al Conde Olaf ejerciendo in loco parentis y presentándose como su padre, pero tener que considerar a aquel hombre su marido, aunque fuese en una obra teatral resultaba todavía más espantoso.
─Es un papel muy importante –prosiguió el Conde, su boca curvándose en una sonrisa poco convincente-, a pesar de que no tienes más texto que «sí quiero», que es lo que dirás cuando Justicia Strauss te pregunte si quieres casarte conmigo.
─¿Justicia Strauss? –dijo Violet-. ¿Qué tiene ella que ver en esto?
─Ha aceptado interpretar el papel de juez .dijo el Conde Olaf, y detrás de él, uno de los ojos pintados en las paredes de la cocina observaba fijamente a los niños Baudelaire-. Le pedí a Justicia Strauss que participase, porque quiero ser tan buen vecino como buen padre.
─Conde Olaf –dijo Violet, y se detuvo. Quería argumentar sus razones para no ser la novia, pero no quería hacerle enfadar-. Padre –dijo-, no estoy segura de tener el talento necesario para actuar como profesional. Odiaría desacreditar su buen nombre y el de Al Funcoot. Además, estas próximas semanas estaré muy ocupada trabajando en mis inventos, y aprendiendo a preparar rosbif –añadió rápidamente, recordando cómo se había comportado el Conde el día de la cena. El Conde Olaf alargó una de sus delgadas manos, golpeó a Violet en la barbilla y la miró fijamente a los ojos.
─Lo harás –dijo-, participarás en la representación. Hubiera preferido que lo hicieses de manera voluntaria, pero, como creo que os explicó el señor Poe, puedo ordenaros que participéis y tenéis que obedecer. Las uñas sucias y afiladas de Olaf arañaron suavemente la barbilla de Violet, y ella se estremeció. La habitación quedó muy, muy tranquila después de que Olaf se hubiese mostrado finalmente como era. Entonces se levantó y se fue, sin decir palabra. Los niños Baudelaire oyeron sus pesados pasos subir las escaleras que llevaban a la torre donde tenían prohibido entrar.
─Bueno –dijo Klaus dubitativo-, supongo que no nos hará ningún daño figurar en la obra. Parece ser muy importante para él y nosotros queremos que esté a buenas con nosotros.
─Pero seguro que trama algo –dijo Violet.
─No crees que estas frambuesas estén envenenadas, ¿verdad? –preguntó Klaus, asustado.
─No –dijo Violet-. Olaf anda tras la fortuna que nosotros heredaremos. Matarnos no le serviría de nada.
─Pero ¿de qué le sirve meternos en su estúpida obra?
─No lo sé –admitió Violet con tristeza.
Se levantó y empezó a lavar los boles del desayuno.
─Ojalá supiéramos algo más acerca de las leyes de herencia -dijo Klaus-. Apostaría a que el Conde Olaf ha urdido un plan para hacerse con nuestro dinero, pero no sé cuál.
─Supongo que se lo podríamos preguntar al señor Poe –dijo Violet dubitativa, mientras Klaus se ponía a su lado y secaba los platos-. Conoce todas esas frases legales en latín.
─Pero probablemente el señor Poe llamaría otra vez al Conde Olaf y entonces este sabría que andábamos tras él. Quizá deberíamos intentar hablar con Justicia Strauss.
Ella es juez y seguro que lo sabe todo sobre las leyes.
─También es la vecina de Olaf y quizá le diga que le hemos hecho preguntas. Klaus se quitó las gafas, algo que hacía a menudo cuando estaba pensando con intensidad.
─¿Cómo podríamos saber algo de las leyes son que Olaf se enterara?
─¡Libro! –gritó Sunny de repente.
Probablemente quería decir algo como: «¿Alguien podría por favor lavarme la cara?», pero hizo que Violet y Klaus se miraran. Libro. Ambos estaban pensando lo mismo: seguramente Justicia Strauss tendría un libro sobre las leyes de herencia.
─Y el Conde Olaf no nos ha dejado encargada ninguna tarea –dijo Violet-, y supongo que somos libres de ir a visitar a Justicia Strauss y su biblioteca.
Klaus sonrió.
─Sí –dijo-. Y, mira, creo que hoy no voy a escoger un libro sobre lobos.
─Yo tampoco de ingeniería mecánica. Creo que me gustará leer sobre las leyes de
herencia.
─Bueno, vamos allá –dijo Klaus-. Justicias Strauss dijo que podíamos ir pronto y no queremos ser reservados.
Al mencionar la palabra que el Conde Olaf había utilizado de forma tan ridícula, los huérfanos Baudelaire se echaron a reír, incluso Sunny, que evidentemente no tenía un vocabulario demasiado amplio. Colocaron rápidamente los boles de cereales limpios en el armario de la cocina, que les observaba con sus ojos pintados. Entonces los tres chicos corrieron hasta la puerta de al lado. Para el viernes, día de la actuación, faltaban pocos días y los niños querían desvelar el plan del Conde Olaf lo antes posible.

CAPÍTULO SIETE
Hay muchos, muchos tipos de libros en el mundo, lo cual tiene sentido porque hay muchas, muchas clases de personas y todas quieren leer algo diferente. Por ejemplo, la gente que odia las historias en las que ocurren cosas horribles a niños pequeños debería cerrar este libro de inmediato. Pero un tipo de libro que a casi nadie le gusta leer es un libro sobre leyes. Los libros sobre leyes son muy largos, muy aburridos y muy difíciles.
Es una de las razones por las que a muchos abogados ganan tanto dinero. El dinero es un incentivo –la palabra «incentivo» significa aquí «recompensa ofrecida para que hagas algo que no quieres hacer»- para leer libros largos, aburridos y difíciles. Los niños Baudelaire, claro, tenían un incentivo ligeramente distinto para leer esos libros. Su incentivo no era el dinero, sino evitar que el Conde Olaf les hiciese algo horrible para conseguir mucho dinero. Pero, a pesar de este incentivo, leer libros de leyes de Justicia Strauss fue una tarea muy, muy, muy difícil.
─Dios mío –dijo Justicia Strauss, al entrar en la biblioteca y ver lo que estaban leyendo. Les había abierto la puerta, pero se había ido a seguir trabajando en su jardín, dejando a los huérfanos Baudelaire solos en su magnífica biblioteca-. Creí que estabais interesados en la ingeniería mecánica, los animales de Norteamérica y los dientes. ¿Estáis seguros de querer leer esos larguísimos libros de leyes? Ni siquiera a mí me gusta leerlos, y eso que trabajo en leyes.
─Sí –mintió Violet-, me parecen muy interesantes, Justicia Strauss.
─Y a mí también –dijo Klaus-. Violet y yo estamos considerando estudiar la carrera de leyes y por eso nos fascinan esos libros.
─Bueno –dijo Justicia Strauss-. No es posible que Sunny esté interesada. Quizá le gustaría ayudarme en el jardín.
─¡Uipi! –gritó Sunny, lo que significaba: «Prefiero la jardinería que estar aquí sentada mirando cómo mis hermanos leen con dificultad libros de leyes».
─Asegúrese de que no come tierra –dijo Klaus, al entregarle Sunny a la juez.
─Claro –dijo Justicia Strauss-. No queremos que esté enferma para la gran actuación.
Violet y Klaus intercambiaron una mirada.
─¿Está ilusionada con la obra? –preguntó Violet, indecisa.
A Justicia Strauss se le iluminó la cara.
─Oh sí –dijo- Siempre he querido subirme a un escenario, desde que era niña. Y ahora el Conde Olaf me da la oportunidad de vivir mi sueño. ¡No os emociona formar parte de una representación?
─Supongo –dijo Violet.
─Claro que sí –dijo la juez Strauss, los ojos como estrellas y con Sunny en brazos.
Salió de la biblioteca, y Klaus y Violet se miraron y suspiraron.
─Es una apasionada del teatro –dijo Klaus-. No creerá que el Conde Olaf está tramando algo, pase lo que pase.
─De todas formas, no nos ayudaría –señaló Violet con tristeza-. Es juez y nos soltaría el discurso de in loco parentis, como el señor Poe.
─Por eso tenemos que encontrar una razón legal para detener la función –dijo Klaus con firmeza-. ¿Has encontrado algo en tu libro?
─Nada que nos sirva –dijo Violet, repasando un trozo de papel donde había estado tomando notas-. Hace cincuenta años hubo una mujer que dejó una enorme suma de dinero a su comadreja y nada a sus tres hijos. Los tres hijos intentaron demostrar que la mujer estaba loca, para conseguir el dinero.
─¿Qué ocurrió? –preguntó Klaus.
─Creo que la comadreja murió, pero no estoy segura. Tengo que buscar algunas palabras.
─De todas formas, no creo que nos sirva para nada.
─Quizá el Conde Olaf intente demostrar que nosotros estamos locos, para quedarse así con el dinero.
─Pero ¿por qué iba a demostrar que estábamos locos el hecho de actuar en La boda maravillosa? –preguntó Klaus.
─No lo sé –admitió Violet-. Estoy atascada. ¿Tú has encontrado algo?
─Más o menos en la misma época de tu mujer de la comadreja –dijo Klaus, hojeando el enorme libro que había estado leyendo-, un grupo de actores dio una representación del Macbeth de Shakespeare, y ninguno de ellos llevaba ropa.
Violet se sonrojó.
─¿Quieres decir que todos estaban desnudos en el escenario?
─Solo poco rato –dijo Klaus sonriendo-. Llegó la policía y dio por terminada la función. Tampoco creo que esto nos sea de mucha ayuda. Simplemente era interesante.
Violet suspiró.
─Quizá el Conde Olaf no está tramando nada –dijo-. A mí no me interesa actuar en su obra, pero quizá todos estemos inquietos por nada. Quizá el Conde Olaf solo esté intentando darnos la bienvenida a su familia.
─¿Cómo puedes decir eso? –gritó Klaus-. Me dio una bofetada.
─Pero no hay forma alguna de que se apropie de nuestra fortuna haciéndonos actuar en una obra. Tengo los ojos cansados de leer estos libros, Klaus, y no nos sirve de nada. Voy a ayudar a Justicia Strauss en el jardín. Klaus vio que su hermana salía de la biblioteca y le invadió una ola de desesperación. El día de la representación no estaba lejos, y él ni siquiera había averiguado lo que tramaba el Conde Olaf, y no digamos discurrir la forma de impedirlo. Klaus había creído toda su vida que, si leía los libros suficientes, podría resolver cualquier problema, pero ahora no estaba tan seguro.
─¡Oye tú! –Una voz procedente de la puerta apartó a Klaus de sus pensamientos-.
El Conde Olaf me envía a buscarte. Tienes que regresar a casa enseguida. Klaus dio media vuelta y vio a uno de los miembros del grupo de teatro, el que tenía garfios en lugar de manos, de pie en la entrada.
─Y además, ¿qué estás haciendo en esta vieja y húmeda habitación? –le preguntó gruñendo, acercándose a él y forzando mucho la vista para leer el título de uno de los libros-. ¿Leyes de herencia y sus implicaciones? –dijo bruscamente-. ¿Por qué estás leyendo eso?
─¿Por qué cree que lo estoy leyendo?
─Yo te diré lo que creo –El hombre puso uno de sus terribles garfios en el hombro de Klaus-. Creo que nunca más te deberían permitir entrar en esta biblioteca, o como mínimo no hasta el viernes. No queremos que un niño pequeño tenga grandes ideas. Bueno, ¿dónde está tu hermana y ese horrible bebé?
─En el jardín –dijo Klaus, quitándose el garfio del hombro-. ¿Por qué no sale a buscarlos?
El hombre se agachó hasta que su rostro estuvo a pocos centímetros del de Klaus, tan cerca que los rasgos se volvieron borrosos.
─Escúchame atentamente, chiquillo –dijo, llenando de vapor las gafas de Klaus con cada palabra-. La única razón por la que el Conde Olaf no os ha abierto en canal es que no ha conseguido apoderarse de vuestro dinero. Os permite vivir mientras ultima sus planes. Pero pregúntate lo siguiente, ratoncito de biblioteca: ¿por qué razón tendría que dejaros con vida una vez haya conseguido vuestro dinero? ¿Qué crees que os ocurrirá entonces? Klaus sintió que un escalofrío le recorría todo el cuerpo al oír hablar a aquel hombre horrible. Nunca en su vida había estado tan aterrorizado. De repente vio que sus brazos y sus piernas temblaban descontrolados, como si estuviese sufriendo una especie de ataque. Su garganta emitía extraños sonidos, como Sunny, mientras luchaba por encontrar algo que decir.
─Ah… -se oyó decir Klaus a sí mismo-. Ah…
─Cuando llegue el momento –dijo el hombre manos de garfio sin alterarse ni hacer caso de los ruidos que hacía Klaus-, creo que el Conde Olaf os dejará en mis manos. Así que, en tu lugar, yo empezaría a ser un pelín más amable.
El hombre se puso de pie y colocó sus dos garfios frente al rostro de Klaus, dejando que la luz de las lámparas de lectura se reflejase en aquellos aparatos de aspecto malévolo.
─Ahora, si me perdonas –dijo-, tengo que ir a por tus pobres hermanas huérfanas.
Klaus sintió que su cuerpo perdía la rigidez cuando el hombre manos de garfio salió de la habitación, y quiso permanecer allí sentado un momento y recuperar el aliento. Pero su mente no se lo permitió. Aquellos eran sus últimos instantes en la biblioteca y quizá su última oportunidad de frustrar el plan del Conde Olaf. Pero ¿qué hacer? Al oír a lo lejos al hombre manos de garfio hablando con Justicia Strauss en el jardín, Klaus miró frenéticamente por la biblioteca en busca de algo que pudiese serle de ayuda. Entonces, cuando oía ya los pasos del hombre dirigiéndose hacia donde él se encontraba, Klaus descubrió un libro y rápidamente se apoderó de él. Se saco la camisa por fuera de los pantalones, metió el libro dentro del pantalón y volvió a meterse la camisa, justo cuando el hombre manos de garfio volvía a entrar en la biblioteca, seguido por Violet y con Sunny en brazos, que estaba intentando, sin conseguirlo, morder los garfios del hombre.
─Estoy listo –dijo Klaus a toda prisa, y salió por la puerta antes de que el hombre pudiese mirarlo con calma.
Caminó rápidamente delante de sus hermanas, esperando que nadie se diese cuenta del bulto que hacía el libro debajo de su camisa. Quizá, solo quizá, el libro que Klaus estaba ocultando podía salvarles las vidas.

CAPÍTULO OCHO
Klaus se quedó toda la noche leyendo, algo que normalmente le encantaba. Cuando sus padres estaban vivos, Klaus solía llevarse una linterna a la cama, se ocultaba bajo las sábanas y leía hasta que ya no podía mantener los ojos abiertos. Algunas mañanas su padre entraba en la habitación de Klaus para despertarlo, y le encontraba dormido con la linterna en una mano y un libro en la otra. Pero aquella noche en concreto, claro, las circunstancias eran muy distintas.
Klaus se quedó junto a la ventana, entrecerrando los ojos para leer el libro que había cogido a escondidas a la luz de la luna que iluminaba tenuemente la habitación.
De vez en cuando miraba a sus hermanas. Violet dormía intermitentemente –palabra que aquí significa «revolviéndose mucho»- en la incómoda cama, y Sunny se había acurrucado en las cortinas de tal modo que parecía un montoncito de ropa. Klaus no había hablado a sus hermanas del libro, porque no quería darles falsas esperanzas. No estaba seguro de que les ayudara a salir del conflicto.
Era largo y difícil de leer, y Klaus se fue cansando y cansando más y más a medida que transcurría la noche. De vez en cuando se le cerraban los ojos. Se encontró leyendo la misma frase una y otra vez. Se encontró leyendo la misma frase una y otra vez. Se encontró leyendo la misma frase una y otra vez. Pero entonces se acordaba de cómo habían brillado los garfios del socio del Conde Olaf en la biblioteca, y se los imaginaba atravesando su piel, y despertaba de golpe y seguía leyendo. Encontró un trozo de papel que rompió a tiras, y lo utilizó para marcar partes importantes del libro.
Para cuando la luz del exterior se volvió gris al acercarse el amanecer, Klaus había encontrado todo cuanto necesitaba saber. Sus esperanzas emergieron con el sol. Finalmente, cuando los pájaros empezaban a cantar, Klaus se dirigió de puntillas hasta la puerta del dormitorio y la abrió con cuidado, para no despertar a la inquieta Violet o a Sunny, que seguía escondida entre las cortinas. Se dirigió hacía la cocina y se sentó a esperar al Conde Olaf.
No tuvo que esperar demasiado antes de oír que Olaf bajaba ruidosa y pesadamente las escaleras de la torre. Cuando el Conde Olaf entró en la cocina, vio a Klaus sentado a la mesa y sonrió, palabra que aquí significa «sonrió de forma poco amistosa y falsa».
─Hola huérfano –dijo-. Te has levantado temprano.
El corazón de Klaus latía muy deprisa, pero él aparentaba calma, como si llevase una armadura invisible.
─He estado despierto toda la noche –dijo-, leyendo este libro. –Dejó el libro en la mesa para que Olaf pudiera verlo-. Se llama Leyes nupciales, y leyéndolo he aprendido muchas cosas interesantes.
El Conde Olaf había sacado una botella de vino para servirse un poco como desayuno, pero al ver el libro se detuvo y se sentó.
─La palabra «nupcial» -dijo Klaus-, significa «relacionado con el matrimonio».
─Sé lo que significa esa palabra –gruñó el Conde Olaf-. ¿De dónde has sacado ese libro
─De la biblioteca de Justicia Strauss –dijo Klaus-. Pero eso no importa. Lo importante es que he descubierto su plan.
─¿Ah sí? –dijo el Conde Olaf, su única ceja levantada-. ¿Y cuál es mi plan, sinvergüenza?
Klaus desoyó el insulto y abrió el libro por el punto donde había una de las tiras de papel.
─«Las leyes de matrimonio en esta comunidad son muy simples» -leyó en voz alta-. «Los requisitos son los siguientes: la presencia de un juez, una declaración de “sí quiero” por parte de la novia y el novio, y la firma de puño y letra de la novia en un documento.» -Klaus dejó el libro y señaló al Conde Olaf-. Si mi hermana dice «sí quiero» y firma un trozo de papel mientras Justicia Strauss está en la sala, estará legalmente casada. Esta obra que usted monta no se debería llamar La boda maravillosa. Se debería llamar La boda amenazadora. No va a casarse con Violet en sentido figurado: ¡va a casarse con ella literalmente! Esta obra no será fingida; será real y de obligatoriedad jurídica.
El Conde Olaf emitió una risa fuerte y ronca.
─Tu hermana no es lo suficiente mayor para casarse.
─Se puede casar si tiene el permiso de su tutor legal, actuando in loco parentis – dijo Klaus-. También he leído eso. No puede engañarme.
─¿Por qué diablos querría yo casarme con tu hermana? –preguntó el Conde Olaf-. Cierto que es muy guapa, pero un hombre como yo puede conseguir cuantas mujeres hermosas desee.
Klaus se dirigió a otro capítulo de Leyes nupciales.
─«Un marido legal» -leyó en voz alta- «tiene derecho a controlar todo el dinero que su mujer legal posea.» -Klaus miró triunfante al Conde Olaf-. ¡Se va a casar con mi hermana para obtener el control sobre la fortuna Baudelaire! O, como mínimo, eso era lo que tenía planeado. Pero, cuando le enseñe esta información al señor Poe, su obra no se representará, ¡y usted irá a la cárcel!
Los ojos del Conde Olaf se pusieron muy brillantes, pero siguió sonriendo. Era sorprendente, Klaus había supuesto que, una vez le hubiese anunciado lo que sabía, aquel hombre horrible se enfurecería, incluso se pondría violento. Después de todo, había tenido un ataque de ira solo porque quería rosbif en lugar de salsa puttanesca. Seguro que se iba a enfurecer más al ver que su plan había sido descubierto. Pero el Conde Olaf siguió sentado allí, tan tranquilo como si estuviesen hablando sobre el tiempo.
─Supongamos que me has descubierto –dijo Olaf-. Supongamos que tienes razón: iré a la cárcel, y tú y los otos huérfanos seréis libres. Bueno, ¿por qué no subes a tu cuarto y despiertas a tus hermanas? Estoy seguro de que querrán conocer tu gran victoria sobre mis malvados planes. Klaus miró fijamente al Conde Olaf, que seguía sonriendo como si acabase de contar un buen chiste. ¿Por qué no amenazaba furioso a Klaus, o se arrancaba los pelos por la frustración, o corría a hacer las maletas para escapar? Nada estaba ocurriendo como Klaus lo había imaginado.
─Vale, voy a decírselo a mis hermanas –dijo Klaus, y regresó a su habitación. Violet seguía dormitando en la cama y Sunny seguía oculta bajo las cortinas.
Klaus despertó primero a Violet.
─Me he pasado la noche leyendo –dijo Klaus sin aliento cuando su hermana abrió los ojos-, y he descubierto lo que trama el Conde Olaf. Trama casarse contigo de verdad, mientras tú, Justicia Strauss y todos los demás pensáis que solo es una obra de teatro. Y una vez sea tu marido, tendrá el control sobre el dinero de nuestros padres y podrá deshacerse de nosotros.
─¿Cómo puede casarse conmigo de verdad? –preguntó Violet-. Solo es una obra de teatro.
─Los únicos requisitos legales para el matrimonio en esta comunidad –explicó  Klaus mientras sostenía Leyes nupciales para enseñarle a su hermana de dónde había extraído tal información –es que tú digas «sí quiero» y firmes un documento de tu puño y letra en presencia de un juez, ¡como Justicia Strauss!
─Pero está claro que no soy lo bastante mayor para casarme –dijo Violet-. Solo  tengo catorce años.
─Chicas de menos de dieciocho años –dijo Klaus pasando a otro capítulo del  libro- pueden casarse si tiene la autorización de su tutor legal. Y ese no es otro que el  Conde Olaf.
─¡Oh no! –gritó Violet-. ¿Qué podemos hacer?
─Le podemos enseñar esto al señor Poe –dijo Klaus, señalando el libro- y  finalmente nos creerá cuando decimos que el Conde Olaf no es trigo limpio. Rápido, vístete mientras yo despierto a Sunny, y podremos estar en el banco cuando abra. Violet, que solía moverse despacio por las mañanas, asintió, salió inmediatamente de la cama y se dirigió a la caja de cartón en busca de ropa apropiada. Klaus se acercó al amasijo de cortinas para despertar a su hermana pequeña.
─Sunny –dijo con dulzura, colocando la mano donde creía que estaba la cabeza de  su hermana-. Sunny.
No hubo respuesta. Klaus volvió a decir «Sunny» y levantó un trozo de la cortina para despertar a la pequeña Baudelaire. «Sunny», dijo, pero entonces se detuvo. Porque debajo de la cortina no había más que otra cortina. Apartó todas las capas, pero su hermana no estaba allí. «Sunny», gritó mirando por toda la habitación. Violet tiró el vestido que tenía en las manos y empezó a ayudar a su hermano a buscarla. Miraron en todos los rincones, debajo de la cama e incluso dentro de la caja de cartón. Pero Sunny no estaba.
─¿Dónde puede estar? –preguntó Violet muy preocupada-. Ella no es de las que se  escapan.
─En efecto ¿dónde puede estar? –dijo una voz detrás de ellos, y los dos niños se  giraron.
El Conde Olaf estaba en la puerta, mirando cómo Violet y Klaus buscaban por  toda la habitación. Sus ojos brillaban más que nunca y seguía sonriendo, como si  acabase de explicar un chiste.

CAPÍTULO NUEVE
─Sí –prosiguió el Conde Olaf-, es ciertamente extraño que un niño se pierda. Y un  niño tan pequeño e indefenso.
─¿Dónde está Sunny? –gritó Violet-. ¿Qué ha hecho con ella?
El Conde Olaf siguió hablando como si no hubiese oído a Violet.
─Bueno, todos vemos cosas extrañas cada día. De hecho, si los dos huérfanos me  seguís hasta el patio trasero, creo que todos veremos algo bastante inusual. Los niños Baudelaire no pronunciaron palabra, pero siguieron al Conde Olaf por la casa hasta la puerta trasera. Violet miró el patio pequeño y descuidado, donde no había estado desde que ella y Klaus tuvieron que cortar leña. La pila de troncos que habían hecho seguía en el mismo sitio, intacta, como si el Conde Olaf les hubiera obligado a cortar troncos por pura diversión, y no para un propósito concreto. Violet, todavía en camisón, temblaba, pero miró aquí y allá y no vio nada inusual.
─No estáis mirando en el sitio indicado –dijo el Conde Olaf-. Para niños que leen  tanto, sois sorprendentemente poco inteligentes.
Violet miró hacia donde estaba el Conde Olaf, pero no pudo mirarle a los ojos. A los ojos de su cara, claro. Le estaba mirando los pies, y podía ver el ojo tatuado que había estado observando a los huérfanos Baudelaire desde el día en que empezaron los problemas. Entonces los ojos de Violet viajaron por el cuerpo delgado y pobremente vestido del Conde Olaf y vio que este señalaba algo con su escuálida mano. Ella siguió la mano y se encontró mirando la torre prohibida. Estaba hecha de piedra sucia, con una única ventana, y allí, en aquella ventana, se podía ver con mucha dificultad lo que parecía una jaula de pájaro.
─Oh, no –dijo Klaus, en voz baja y asustada.
Y Violet volvió a mirar. Era una jaula de pájaro, que se bamboleaba como una bandera en la ventana de la torre, pero en el interior de la jaula distinguió a una pequeña y asustada Sunny. Cuando Violet miró con atención, pudo ver que un trozo de cinta adhesiva cubría la boca de su hermana, y que había unas cuerdas alrededor de su cuerpo. Estaba completamente atrapada. ─¡Suéltela! –le dijo Violet al Conde Olaf-. ¡Ella no ha hecho nada! ¡Es una  criatura!
─Mira –dijo el Conde Olaf, sentándose en un tronco-. Si de verdad quieres que la  suelte, lo haré. Pero incluso una mocosa estúpida como tú puede darse cuenta de que si  la suelto, o, más exactamente, si le digo a mi compañero que la suelte, la pobre pequeña  Sunny quizá no sobreviva a la caída. Es una torre de nueve metros, una altura muy  grande para que una personita sobreviva, incluso metida en una jaula. Pero, si insistes…
─¡No! –gritó Klaus-. ¡No lo haga!
Violet miró al Conde Olaf a los ojos, y luego la pequeña figura de su hermana,  colgando de lo alto de la torre y moviéndose ligeramente con la brisa. Se imaginó a  Sunny cayendo desde la torre al suelo, y que lo último que sentiría su hermana sería un  terror absoluto.
─Por favor –le dijo a Olaf, con lágrimas en los ojos-. No es más que un bebé.  Haremos lo que sea, lo que sea. Pero no le haga daño.
─¿Lo que sea? –preguntó el Conde Olaf, y levantó su ceja. Se acercó a Violet y la  miró fijamente a los ojos-. ¿Lo que sea? Por ejemplo, ¿aceptarías casarte conmigo durante la representación de mañana por la noche? Violet se lo quedó mirando. Tenía una extraña sensación en el estómago, como si fuese a ella a quien estuviesen lanzando desde gran altura. Lo que realmente asustaba del Conde Olaf, comprendió, es que fuera muy listo. No era simplemente un borracho indeseable y bruto, sino un borracho listo, indeseable y bruto.
─Mientras tú estabas ocupado leyendo libros y formulando acusaciones –dijo el  Conde Olaf-, yo hice que uno de mis ayudantes más silenciosos y astutos entrase a  escondidas en vuestro dormitorio y se llevase a la pequeña Sunny. Ella está a salvo, por  ahora. Pero la considero un palo adecuado para una mula tozuda.
─Nuestra hermana no es un palo –dijo Klaus.
─Una mula tozuda –explicó el Conde Olaf- no se mueve en la dirección que su  propietario desea. En ese sentido es como vosotros, niños, que os emperráis en hacer fracasar mis planes. Cualquier propietario del animal os diría que una mula tozuda se moverá en la dirección deseada si tiene una zanahoria delante y un palo detrás. La mula se moverá hacia la zanahoria porque quiere la recompensa de la comida, y se alejará del palo porque no quiere el castigo del dolor. Asimismo, vosotros haréis lo que yo diga, para evitar el castigo de la pérdida de vuestra hermana y porque queréis la recompensa de sobrevivir a esta experiencia. Ahora, Violet, deja que te lo pregunte otra vez: ¿te casarás conmigo?
Violet tragó saliva y bajó la mirada hasta ver el tatuaje del Conde Olaf. No conseguía dar una respuesta.
─Venga –dijo el Conde Olaf, su voz simulando (palabra que aquí significa  «fingiendo») amabilidad. Alargó la mano y acarició el pelo de Violet-. ¿Tan terrible sería ser mi mujer, vivir en mi casa para el resto de tu vida? Eres una chica encantadora, después de la boda no me desharía de ti como de tu hermano y de tu hermana. Violet se imaginó durmiendo junto al Conde Olaf y viendo cada mañana al despertar a aquel hombre tan terrible. Se imaginó vagando por la casa, intentando evitarlo todo el día, y cocinando para sus terribles amigos por la noche, quizá todas las noches, para el resto de su vida. Pero levantó la mirada y vio a su hermana indefensa y supo cuál tenía que ser su respuesta.
─Si suelta a Sunny –acabó diciendo- me casaré con usted.
─Soltaré a Sunny –contestó el Conde Olaf- después de la función de mañana por  la noche. Mientras, se quedará en la torre bajo custodia. Y, como advertencia, os diré  que mis ayudantes montarán guardia en la puerta que da a las escaleras de la torre, por si  estáis tramando algo.
─Es usted un hombre terrible –exclamó Klaus.
Pero el Conde Olaf se limitó a sonreír.
─Quizá sea un hombre terrible –dijo-, pero he sido capaz de tramar una forma  infalible de hacerme con vuestra fortuna, que es más de lo que vosotros habéis conseguido. –Y empezó a andar hacia la casa-. Recordadlo, huérfanos. Podéis haber leído más libros que yo, pero eso no os ha ayudado a manejar la situación. Ahora dadme ese libro que os ha inspirado tan buenas ideas y haced las tareas que os he asignado.
Klaus suspiró y soltó –palabra que aquí significa «dio al Conde Olaf a pesar de que no quería hacerlo»- el libro sobre leyes nupciales. Empezó a seguir al Conde Olaf hacia la casa, pero Violet permaneció inmóvil como una estatua. No había escuchado el último discurso del Conde Olaf, segura de que estaría lleno de su habitual y absurda autocomplacencia y de despreciables insultos. Observaba la torre, no la parte más alta, donde estaba colgada su hermana, sino toda la torre. Klaus se volvió a mirarla y vio algo que no había visto últimamente. A aquellos que no conocían a Violet nada les hubiera parecido inusual, pero aquellos que la conocían bien sabían que, cuando se recogía el pelo con un lazo para que no le tapase los ojos, significaba que las herramientas y palancas de su inventivo cerebro runruneaban a gran velocidad.

CAPÍTULO DIEZ
Aquella noche Klaus era el huérfano Baudelaire que dormía a ratos en la cama y Violet era la huérfana Baudelaire que permanecía despierta, trabajando a la luz de la luna. Todo el día los dos hermanos habían vagado por la casa, haciendo las tareas asignadas y casi sin hablar entre sí. Klaus se sentía demasiado cansado y deprimido para hablar, y Violet estaba encerrada en aquella zona de su mente destinada a inventar, demasiado ocupada haciendo planes como para hablar.
Cuando se acercaba la noche, Violet recogió las cortinas que habían sido la cama de Sunny y las llevó a la puerta de las escaleras de la torre, donde el enorme ayudante del Conde Olaf, aquel que no parecía hombre ni mujer, montaba guardia. Violet le preguntó si le podía llevar las mantas a su hermana, para que estuviese más cómoda por la noche. La enorme criatura casi ni miró a Violet con sus ojos sin vida, movió la cabeza y la despidió con un gesto silencioso.
Violet sabía, claro, que Sunny estaba demasiado aterrorizada para consolarse con un montón de ropa, pero esperaba que le permitirían tomarla entre sus brazos unos segundos y que podría decirle que todo iría bien. Quería también hacer algo conocido en el mundo del crimen como «reconocer el terreno». «Reconocer el terreno» significa observar un lugar concreto para poder urdir un plan. Por ejemplo, si eres un ladrón de bancos –aunque espero que no sea así-, quizá vayas al banco unos días antes de robarlo. Quizá con un disfraz, mires aquí y allá, observando a los guardias de seguridad, las cámaras y otros obstáculos, para poder planear cómo evitar que te capturen o te maten en el transcurso del robo.
Violet, una ciudadana decente, no estaba planeando robar un banco, sino rescatar a Sunny y, para hacer su plan más fácil, esperaba poder observar la habitación de la torre donde su hermana estaba prisionera. Pero resultó que no iba a tener oportunidad de reconocer el terreno. Aquello la puso nerviosa. Sentada en el suelo junto a la ventana, trabajaba silenciosa en su invento.
Violet tenía muy pocos materiales con los que inventar algo y no quería andar por ahí buscando más por miedo a levantar sospechas en el Conde Olaf y su grupo. Pero tenía lo suficiente para construir un aparato de rescate. Encima de la ventana había una sólida barra de metal donde colgaban las cortinas, y Violet la sacó y la dejó en el suelo. Utilizando una de las piedras que Olaf había dejado apiladas en un rincón, partió la barra en dos. Después dobló cada uno de los pedazos hasta formar un ángulo, y aquella tarea le produjo pequeños cortes en las manos. Entonces descolgó el cuadro del ojo. En la parte de atrás, como en la de muchos otros cuadros, había un trocito de alambre para colgarlo del clavo. Quitó el alambre y lo utilizó para unir las dos piezas.
Violet había construido lo que parecía una gran araña de metal. Entonces se dirigió a la caja de cartón y sacó el vestido más feo de cuantos había comprado la señora Poe, una ropa que los huérfanos Baudelaire no llevaría jamás, por muy desesperados que estuviesen. Trabajando deprisa y en silencio, empezó a hacer tiras con la ropa y a atarlas unas a otras. Entre las habilidades de Violet figuraba un vasto conocimiento de diferentes clases de nudos. El nudo que estaba utilizando se llamaba la lengua del diablo. Un grupo de mujeres piratas finlandesas lo inventó en el siglo XV, y lo llamaron la lengua del diablo porque se giraba por aquí y por allá de una forma muy complicada y extraña. La lengua del diablo era un nudo muy útil y, cuando Violet ató las tiras de ropa entre sí, cabo con cabo, formaron una especie de cuerda. Mientras trabajaba, recordó algo que sus padres le dijeron cuando nació Klaus y también cuando trajeron a Sunny a casa desde el hospital. «Tú eres la hija mayor Baudelaire», le dijeron con dulzura pero con seriedad. «Y, al ser la mayor, siempre tendrás la responsabilidad de cuidarlos y de asegurarte de que no se metan en líos.» Violet recordaba su promesa y pensó en Klaus, cuyo rostro amoratado seguía hinchado, y en Sunny, colgada de lo alto de la torre como una bandera, y empezó a trabajar más deprisa. A pesar de que el Conde Olaf era obviamente el causante de todo su sufrimiento, Violet tenía la sensación de haber roto la promesa que hiciera a sus padres, y se prometió resolver la situación.
Al final, utilizando todos los feísimos vestidos que fueron necesarios, Violet obtuvo una cuerda que medía, esperaba, algo más de nueve metros. Ató uno de sus extremos a la araña y observó su obra. Había construido uno de esos garfios que se utilizan para escalar edificios por las paredes, en general con un propósito vil. Utilizando el extremo metálico pera engancharlo a algo en lo más alto de la torre y la ropa para ayudarla a escalar, Violet esperaba llegar hasta arriba, desatar la jaula de Sunny y volver a bajar. Era, obviamente, un plan muy arriesgado, porque era peligroso en sí y porque ella había construido su propio garfio, en lugar de comprarlo en una tienda especializada. Pero un garfio fue todo lo que se le ocurrió a Violet, dado que no disponía de un taller adecuado y carecía de tiempo. No le había contado su plan a Klaus, porque no quería darle falsas esperanzas, así que, sin despertarlo, recogió su garfio y salió de puntillas de la habitación.
Una vez fuera, Violet se dio cuenta de que su plan era incluso más difícil de lo que había pensado. La noche era tranquila, lo cual quería decir que casi no podía hacer el menor ruido. También soplaba una ligera brisa y, cuando se imaginó zarandeándose agarrada a una cuerda hecha con ropa feísima, casi se dio por vencida. Y la noche era oscura y se hacía difícil ver dónde podría lanzar el garfio para conseguir que los brazos metálicos se agarrasen a algo. Pero allí, de pie, temblando en su camisón Violet sabía que tenía que intentarlo. Lanzó el garfio lo más alto y fuerte que pudo con su mano derecha y esperó a ver si se enganchaba en algo.
¡Clang! El gancho hizo un fuerte ruido al golpear la torre, pero no se agarró a nada y cayó con estrépito. Violet, con el corazón a cien, se quedó completamente inmóvil, preguntándose si el Conde Olaf o alguno de sus cómplices vendría a investigar. Pero, tras unos momentos, no apareció nadie, y Violet, haciendo girar el garfio por encima de su cabeza como si de un lazo se tratara, volvió a intentarlo.
¡Clang! El garfio golpeo la torre y volvió a caer, golpeando con fuerza el hombro de Violet. Rompió el camisón y le rasgó la piel. Violet, mordiéndose la mano para no gritar de dolor, tanteó el lugar del hombro donde había sido golpeada, y estaba empapado de sangre. El brazo le temblaba a causa del dolor.
En aquel punto de los acontecimientos, si yo hubiera sido Violet me habría rendido, pero, justo cuando estaba a punto de dar media vuelta y entrar en la casa, se imaginó lo asustada que debía de estar Sunny y, haciendo caso omiso del dolor de su hombro, utilizó la mano derecha para volver a lanzar el garfio.
¡Cla…! El habitual ¡clang! Se detuvo a la mitad, y Violet vio a la pálida luz de la luna que el garfio no caía. Nerviosa, dio un buen tirón de la cuerda y no pasó nada. ¡El garfio había funcionado!
Con los pies tocando la pared de la torre y las manos agarradas a la cuerda, Violet cerró los ojos y empezó a escalar. Sin atreverse a mirar a su alrededor, subió por la torre, una mano detrás de la otra, teniendo en todo momento presente la promesa a sus padres y las cosas horribles que haría el Conde Olaf si funcionaba su malvado plan. El viento de la noche soplaba cada vez con mayor fuerza a medida que ella subía más y más arriba, y tuvo que detenerse varias veces porque la cuerda se movía a causa del viento. Estaba segura de que en cualquier momento la cuerda se podía romper, o el garfio soltarse, y entonces Violet se precipitaría a una muerte segura. Pero, gracias a sus diestras habilidades a la hora de inventar –la palabra «diestras» significa aquí «hábiles»-, todo funcionó como se esperaba y de repente Violet sintió entre sus manos un trozo de metal en lugar de cuerda. Abrió los ojos y vio a su hermana Sunny, que la estaba mirando frenética e intentaba decir algo a través de la cinta adhesiva que le cubría la boca. Violet había llegado a lo más alto de la torre, junto a la ventana donde estaba atada Sunny.
La hermana mayor de los Baudelaire estaba a punto de agarrar la jaula de su hermana e iniciar el descenso cuando vio algo que la hizo detenerse. Era el extremo del garfio que tras varios intentos se había agarrado a algo en la torre. Durante la escalada, Violet había supuesto que se había prendido a alguna mella de la piedra, o en alguna parte de la ventana, o quizá en una pieza del mobiliario del interior de la habitación, y se había quedado allí. Pero el garfio no había quedado agarrado en ninguno de aquellos sitios. El garfio de Violet se había clavado en otro garfio, en uno de los garfios del hombre manos de garfio. Y Violet vio cómo su otro garfio se acercaba a ella, brillando a la luz de la luna.

CAPÍTULO ONCE
─Qué bien que te hayas unido a nosotros –dijo el hombre manos de garfio con  afectada dulzura.
Violet intentó bajar por la cuerda, pero el ayudante del Conde Olaf fue demasiado  rápido para ella. Con un movimiento la metió en la habitación de la torre y, con un  rápido impulso de su garfio, envió al suelo con estrépito su aparato de rescate. Ahora  Violet estaba tan atrapada como su hermana.
─Estoy muy contento de que estés aquí –dijo el hombre manos de garfio-. Estaba  pensando lo mucho que me gustaría ver tu cara bonita. Siéntate.
─¿Qué va a hacer conmigo? –preguntó Violet.
─¡Te he dicho que te sientes! –gruñó el hombre manos de garfio, y la empujó  hacia una silla.
Violet miro la desordenada y sombría habitación. Estoy seguro de que en el transcurso de vuestra vida os habréis dado cuenta de que las habitaciones de las personas reflejan su personalidad. En mi habitación, por ejemplo, he reunido una colección de objetos que son importantes para mí, y que incluyen un polvoriento acordeón en el que puedo tocar algunas canciones tristes, un legajo de notas sobre las actividades de los huérfanos Baudelaire y una fotografía borrosa, hecha hace mucho tiempo, de una mujer llamada Beatrice. Son objetos muy valiosos e importantes para mí. La habitación de la torre contenía objetos que eran importantes y valiosos para el Conde Olaf, y eran cosas terribles. Había ilegibles pedazos de papel donde había escrito sus malévolas ideas con unos garabatos, en desordenados montoncitos encima del ejemplar de Leyes nupciales que le había quitado a Klaus. Había unas pocas sillas y un puñado de velas que dibujaban sombras temblorosas. Tiradas por el suelo había botellas de vino vacías y platos sucios. Pero, sobre todo, había dibujos y cuadros y esculturas de ojos, grandes y pequeños, por toda la habitación. Había ojos pintados en el techo y grabados en el mugriento suelo de madera. Había ojos garabateados en el alféizar de la ventana y un ojo grande pintado en el tirador de la puerta que daba a las escaleras. Era un lugar terrible.
El hombre manos de garfio buscó en el bolsillo de su mugriento abrigo y sacó un walkie-talkie. Con cierta dificultad, apretó el botón y esperó un momento. ─Jefe, soy yo –dijo-. Tu candorosa novia acaba de trepar hasta aquí para intentar  rescatar a la mocosa mordedora. –Se detuvo mientras el Conde Olaf le decía algo-. No  lo sé. Con una especie de cuerda.
─Era un garfio escalador –dijo Violet, y arrancó una manga de su camisón para  hacerse una venda para el hombro-. Lo he hecho yo misma.
─Dice que es un garfio escalador –dijo el hombre manos de garfio al walkietalkie-.  No lo sé, jefe. Sí, jefe. Sí, jefe, claro que sé que ella es tuya. Sí, jefe. –Apretó un  botón para desconectar la línea y dio media vuelta para mirar de frente-. El Conde Olaf  está muy muy disgustado con su novia.
─¡Yo no soy su novia! –dijo Violet amargamente.
─Muy pronto lo serás –dijo el hombre manos de garfio, moviendo el garfio como la mayoría de la gente mueve un dedo-. Sin embargo, mientras tanto tengo que ir a buscar a tu hermano. Los tres os quedaréis encerrados en esta habitación hasta que caiga la noche. De este modo el Conde Olaf se asegura de que ninguno hagáis una maldad. Y el hombre manos de garfio salió de la habitación haciendo mucho ruido con los pies. Violet oyó que cerraba la puerta con llave y oyó sus pasos desvanecerse escaleras abajo. Inmediatamente se acercó a Sunny y le puso la mano en la cabeza. Temerosa de quitar la cinta adhesiva de la boca de su hermana, por miedo a desatar –palabra que aquí significa «provocar»- la ira del Conde Olaf, Violet acarició el pelo de Sunny y murmuró que todo iba bien.
Pero, claro, todo no iba bien. Todo iba mal. Cuando la primera luz de la mañana entró en la habitación de la torre, Violet reflexionó sobre las cosas espantosas que ella y sus hermanos habían experimentado últimamente. Sus padres habían muerto de forma sorprendente y horrible. La señora Poe les había comprado ropa feísima. Se habían instalado en casa del Conde Olaf y habían sido tratados de forma terrible.
El señor Poe les había negado su ayuda. Habían descubierto un diabólico complot del Conde, que implicaba casarse con Violet y robar la fortuna de los Baudelaire. Klaus había intentado enfrentarse a él con los conocimientos que había aprendido en la biblioteca de Justicia Strauss y había fracasado. La pobre Sunny había sido capturada. Y ahora Violet había intentado rescatar a Sunny y se encontraba prisionera junto a su hermana. Los huérfanos Baudelaire habían tropezado con una dificultad tras otra, y Violet encontraba su situación lamentablemente deplorable, frase que aquí significa «en absoluto agradable».
El sonido de pasos subiendo por la escalera hizo que Violet abandonara sus pensamientos, y poco después el hombre manos de garfio abrió la puerta y echó al interior de la habitación a un Klaus muy cansado, confundido y asustado.
─Aquí está el último huérfano –dijo el hombre manos de garfio-. Y ahora tengo  que ir a ayudar al Conde Olaf en los preparativos finales para la representación de esta  noche. Nada de artimañas, vosotros dos, o tendré que amordazaros y dejaros colgando  de la ventana como a vuestra hermana.
Les miró fijamente, volvió a cerrar la puerta y bajó las escaleras con mucho ruido.  Klaus parpadeó y paseó la mirada por la sucia habitación. Seguía llevando el  pijama.
─¿Qué ha pasado? –le preguntó a Violet-. ¿Por qué estamos aquí arriba?
─He intentado rescatar a Sunny –dijo Violet-, utilizando un invento mío para subir  a la torre.
Klaus se dirigió a la ventana y miró hacia abajo.
─Está muy alto –dijo-. Debes de haber sentido mucho miedo.
─Ha sido terrorífico –admitió Violet-, pero no tanto como la idea de casarme con  el Conde Olaf.
─Siento que tu invento no funcionase –dijo Klaus con tristeza.
─El invento funcionó bien –dijo Violet, pasándose la mano por el hombro  dolorido-. Pero me han pillado. Y ahora estamos perdidos. El hombre manos de garfio  ha dicho que nos va a dejar aquí encerrados hasta la noche y entonces empezará la  función de La boda maravillosa.
─¿Crees que podrías inventar algo que nos ayudase a escapar? –preguntó Klaus,  mirando la habitación.
─Quizá. ¿Por qué no revisas esos libros y esos papeles? Tal vez haya alguna  información que nos pueda servir.
Durante las siguientes horas, Violet y Klaus buscaron por la habitación y por sus propias mentes en busca de cualquier cosa que les pudiese ser de ayuda. Violet buscó objetos con los que inventar algo. Klaus leyó los papeles y los libros del Conde Olaf. De vez en cuando se acercaban a Sunny y le sonreían, le acariciaban la cabeza para tranquilizarla. De vez en cuando, Violet y Klaus hablaban entre sí, pero en general permanecían callados, perdidos en sus propios pensamientos.
─Si tuviésemos algo de queroseno –dijo Violet hacia el mediodía-, podría hacer  cócteles Molotov con esas botellas.
─¿Qué son cócteles Molotov? –preguntó Klaus.
─Son pequeñas bombas metidas en botellas –explicó Violet-. Podríamos tirarlos  por la ventana y llamar la atención de los transeúntes.
─Pero no tenemos queroseno –dijo Klaus con tristeza.
Permanecieron en silencio durante varias horas.
─Si fuésemos polígamos –dijo Klaus-, el plan de matrimonio del Conde Olaf no  funcionaría.
─¿Qué son polígamos? –preguntó Violet.
─Son los que se casan con más de una persona –explicó Klaus-. En esta  comunidad los polígamos son ilegales, aunque se hayan casado en presencia de un juez,  con la afirmación «sí quiero» y el documento firmado de su puño y letra. Lo he leído  aquí, en Leyes nupciales.
─Pero no somos polígamos –dijo Violet con tristeza.
Permanecieron en silencio durante varias horas más.
─Podríamos romper estas botellas por la mitad –dijo Violet- y usarlas como  cuchillos, pero mucho me temo que el grupo del Conde Olaf nos vencería.
─Podrías decir «no quiero» en lugar de «sí quiero» -dijo Klaus-, pero mucho me  temo que el Conde Olaf daría la orden de que tirasen a Sunny torre abajo.
─Seguro que lo haría –dijo el Conde Olaf.
Y los niños se sobresaltaron. Habían estado tan sumergidos en su conversación  que no le habían oído subir las escaleras y abrir la puerta. Llevaba un lujoso traje y su  ceja había sido encerada de tal forma que brillaba tanto como sus ojos. Detrás de él  estaba el hombre manos de garfio, que sonrió y movió un garfio en el aire mientras  miraba a los jóvenes.
─Venid, huérfanos –dijo el Conde Olaf-. Ha llegado el momento del gran  acontecimiento. Mi asociado aquí presente se quedará en esta habitación, y estaremos en contacto constante a través de nuestros Walkie-talkies. Si algo va mal durante la representación de esta noche, vuestra hermana será lanzada desde lo alto y morirá. Venid. Violet y Klaus se miraron, y miraron a Sunny, que seguía colgada en su jaula, y siguieron al Conde Olaf hacia la puerta. Klaus, mientras bajaba las escaleras de la torre, sintió en su corazón que todo estaba perdido. Realmente parecía que aquella difícil situación no tenía salida. Violet sentía lo mismo, hasta que, para no perder el equilibrio, alargó la mano derecha para agarrarse a la barandilla. Miró un segundo su mano derecha y empezó a pensar. Durante todo el trayecto escaleras abajo y al salir por la puerta y en el breve camino desde la casa hasta el teatro, Violet pensó y pensó con más fuerza que jamás antes en su vida.

CAPÍTULO DOCE
Mientras Violet y Klaus permanecían e pie, todavía en pijama y camisón, entre bastidores, en el teatro del Conde Olaf, no sabían con qué carta quedarse, frase que aquí significa «tenían dos sentimientos diferentes al mismo tiempo». Por un lado, estaban evidentemente aterrorizados. A decir por el murmullo que oían procedente del escenario, los dos huérfanos Baudelaire sabían que la representación de La boda maravillosa había empezado y parecía demasiado tarde para que algo hiciese fracasar el plan del Conde Olaf. Por otro lado, sin embargo, estaban fascinados, porque nunca habían asistido entre bastidores a una representación teatral y había mucho que ver. Miembros del grupo teatral del Conde Olaf corrían de un lado para otro, demasiado ocupados para mirar siquiera a los niños. Tres hombres muy bajos transportaban una plancha de madera larga y pintada, que representaba una sala de estar. Las dos mujeres de rostro blanco colocaban flores en un jarrón, que visto de lejos parecía de mármol pero de cerca se asemejaba al cartón. Un hombre de aspecto importante y con la cara llena de verrugas ajustaba unos focos enormes. Cuando los niños miraron a hurtadillas el escenario, pudieron ver al Conde Olaf con su traje elegante, declamando unas líneas de la obra justo cuando bajaba el telón, controlado por una mujer de pelo muy corto que tiraba de una cuerda larga atada a una polea. A pesar del miedo que sentían, ya veis que los dos hermanos mayores Baudelaire estaban muy interesados en lo que ocurría, y solo deseaban no estar en lo más mínimo implicados en el caso.
Al caer el telón, el Conde Olaf salió del escenario a toda prisa y miró a los niños.
─¡Es el final del segundo acto! ¿Por qué no llevan los huérfanos sus ropas? –siseó a las dos mujeres de cara blanca.
Pero, cuando el público estalló en una ovación, su expresión de enfado se  transformó en otra de alegría, y volvió a entrar en escena. Haciéndole gestos a la mujer  de pelo corto para que levantase el telón, quedó justo en el centro del escenario y saludó  con gran elegancia. Saludó y mandó besos al público, mientras el telón volvía a bajar, y  entonces su rostro volvió a llenarse de ira.
─El entreacto solo dura diez minutos –dijo- y los niños tienen que actuar.
¡Ponedles los trajes! ¡Deprisa!
Sin mediar palabra, las dos mujeres de la cara blanca cogieron a Violet y a Klaus por la muñeca y los llevaron aun camerino. La habitación era polvorienta pero relumbrante, repleta de espejos y lucecitas para que los actores pudiesen ver mejor a la hora de maquillarse y ponerse las pelucas, y había gente hablando a gritos entre sí y riendo mientras se cambiaban de traje. Una de las mujeres de cara blanca hizo que Violet levantara los brazos, le sacó el camisón por la cabeza y le tiró un vestido blanco sucio y de encaje para que se lo pusiese. Klaus, mientras tanto, vio cómo la otra mujer de cara blanca le quitaba el pijama y le ponía a toda prisa un traje azul de marinero, que picaba y le hacía parecer un niño pequeño.
─¿No es emocionante? –dijo una voz, y los niños dieron media vuelta para ver a  Justicia Strauss, vestido con sus ropas de juez y con la peluca. Llevaba un librito en la  mano-. ¡Niños, tenéis un aspecto estupendo!
─Usted también –dijo Klaus-. ¿Qué es ese libro?
─Bueno, son mis frases –dijo Justicia Strauss-. El Conde Olaf me dijo que trajera  un libro de leyes y que leyese la ceremonia de boda de verdad, para que la obra fuese lo  más realista posible. Todo lo que tú tienes que decir, Violet, es «sí quiero», pero yo  tengo que hacer un discurso bastante largo. Va a ser divertido.
─¿Sabe lo que sería divertido? –dijo Violet con preocupación-. Que cambiase sus  frases, aunque solo fuera un poquito.
El rostro de Klaus se iluminó.
─Sí, Justicia Strauss. Sea creativa. No hay por qué ceñirse a la ceremonia legal.  No es como si fuera una boda de verdad.
Justicia Strauss frunció el entrecejo.
─No estoy segura, niños –dijo-. Creo que será mejor seguir las instrucciones del  Conde Olaf. Después de todo, él está al mando.
─¡Justicia Strauss! –gritó una voz-. ¡Justicia Strauss! ¡Por favor diríjase a  maquillaje!
─¿Caramba! Voy a llevar maquillaje –Justicia Strauss tenía una expresión  soñadora en el rostro, como si estuviese a punto de ser coronada reina y no de que alguien le pusiese polvos y cremas en la cara-. Niños, me tengo que ir. ¡Nos vemos en el escenario, queridos! Justicia Strauss salió corriendo, y dejó a los niños, que estaban acabando de cambiarse. Una de las mujeres de cara blanca le puso un vestido con motivos florales a Violet que, horrorizada, descubrió que el vestido que le habían puesto era un traje nupcial. La otra mujer le puso una gorra de marinero a Klaus, que se miró en uno de los espejos y se sorprendió de lo feo que estaba. Sus ojos se encontraron con los de Violet, que también estaba mirando el espejo. ─¿Qué podemos hacer? –dijo Klaus en voz baja-. ¿Fingir que estamos enfermos?
Quizá entonces anulen la representación.
─El Conde Olaf sabría lo que estábamos tramando –contestó Violet, taciturna.
─¡El tercer acto de La boda maravillosa de Al Funcoot está a punto de empezar! –  gritó un hombre con una tablilla-. ¡Por favor, todos a vuestros puestos para el tercer acto! Los actores salieron corriendo de la habitación y las mujeres de cara blanca tomaron a los niños de la mano y salieron a toda prisa tras ellos. La zona entre bastidores era un auténtico caos, palabra que aquí significa «actores y tramoyistas corriendo en todas direcciones, encargándose de los detalles de última hora». El hombre calvo de la nariz larga corrió hacia los niños, entonces se detuvo, miró a Violet en su traje de novia y sonrió.
─Nada de tonterías –les dijo, moviendo un delgado dedo de un lado para otro-.  Cuando salgáis, haced exactamente lo que se supone que debéis hacer. El Conde Olaf  llevará un walkie-talkie encima durante todo el acto y, si hacéis aunque solo sea una  cosa mal, hará una llamadita a Sunny a lo alto de la torre.
─Sí, sí –dijo Klaus con amargura.
Estaba harto de que le amenazasen una y otra vez.
─Será mejor que hagáis exactamente lo planeado –insistió el hombre.
─Estoy seguro de que lo harán –dijo de repente una voz, y los niños dieron media  vuelta para ver al señor Poe, vestido de etiqueta y acompañado de su mujer. Sonrió a los  niños y se acercó a darles la mano-. Polly y yo solo queríamos deciros que os rompáis  una pierna.
─¿Qué? –dijo Klaus, sorprendido.
─Es un término teatral –explicó el señor Poe-. Significa «buena suerte para la  representación de esta noche». Estoy contento de que os hayáis adaptado a la vida con  vuestro nuevo padre y de que participéis en actividades familiares.
─Señor Poe –dijo Klaus rápidamente-, Violet y yo tenemos algo que decirle. Es  muy importante.
─¿De qué se trata? –preguntó el señor Poe.
─Sí –dijo el Conde Olaf-, ¿qué es lo que tenéis que decirle al señor Poe, chicos?
El Conde Olaf había surgido como de la nada y sus brillantes ojos miraban a los  niños con maldad. Violet y Klaus pudieron ver que llevaba un walkie-talkie en la mano.
─Solo que le agradecemos todo lo que ha hecho por nosotros, señor Poe –dijo  Klaus débilmente-. Eso es todo lo que queríamos decir.
─Claro, claro –dijo el señor Poe, dándole una palmadita en la espalda a Klaus-.  Bueno, será mejor que Polly y yo vayamos a nuestros asientos. ¡Rompeos una pierna,  niños Baudelaire!
─Ojalá pudiésemos rompernos una pierna –le susurró Klaus a Violet.
Y el señor Poe se fue.
─Lo haréis, muy pronto –dijo el Conde Olaf, empujando a los dos niños hacia el  escenario.
Había actores por todas partes, preparándose para el tercer acto, y Justicia Strauss  estaba en un rincón, repasando las frases del libro de leyes. Klaus miró por el escenario,  preguntándose si alguien les ayudaría. El hombre calvo de la nariz larga cogió a Klaus  de la mano y le llevó a un lado.
─Tú y yo nos quedaremos aquí toda la duración del acto. Eso significa todo el  tiempo.
─Ya sé lo que significa la palabra «duración» -dijo Klaus.
─Nada de tonterías –dijo el hombre calvo.
Klaus vio a su hermana vestida de novia colocarse al lado del Conde Olaf, cuando el telón empezó a subir. Oyó aplausos del público al empezar el tercer acto de La boda maravillosa.
No tendría interés para vosotros que os describiese la acción de esta insípida –la palabra «insípida» significa aquí «aburrida y absurda»- obra de Al Funcoot, porque era una obra espantosa y de nula relevancia para nuestra historia. Varios actores y actrices recitaron unos diálogos muy aburridos y se movieron por el escenario, y Klaus intentó establecer contacto visual con ellos y ver si les podrían ayudar. Pronto se dio cuenta de que la obra había servido simplemente como excusa para el malvado plan de Olaf y no para divertir a nadie, porque observó que el público perdía interés y se revolvía en sus asientos. Klaus dirigió su atención al público, para ver la forma en que el hombre con verrugas en la cara había colocado las luces impedía a Klaus ver los rostros de la sala y solo podía distinguir ligeramente las siluetas del público. El Conde Olaf tenía un buen número de largas parrafadas, que recitó con elaboradas gesticulaciones y expresiones faciales. Nadie pareció observar que sostenía todo el tiempo un walkie-talkie en la mano.
Finalmente, Justicia Strauss empezó a hablar, y Klaus vio que estaba leyendo directamente el libro legal. Los ojos de ella brillaban y su rostro estaba sonrojado por la emoción de actuar encima de un escenario por primera vez, demasiado apasionada por el teatro para darse cuenta de que formaba parte del plan de Olaf. Habló y habló acerca de Olaf y Violet, queriéndose en la salud y la enfermedad, en los buenos y los malos tiempos, y todas esas cosas que se les dicen a las personas que deciden, por una u otra razón, casarse.
Cuando finalizó su discurso, Justicia Strauss se giró hacia el Conde Olaf y preguntó:
─¿Quieres a esta mujer como legítima esposa?
─Sí, quiero –dijo el Conde Olaf sonriendo.
Klaus vio a Violet temblar.
─¿Quieres –dijo Justicia Strauss, volviéndose hacia Violet- a este hombre como  legítimo esposo?
─Sí quiero –dijo Violet.
Klaus apretó los puños. Su hermana había dicho «sí quiero» en presencia de un  juez. Una vez firmado el documento oficial, la boda sería legalmente válida. Y ahora  Klaus podía ver que Justicia Strauss cogía el documento de mano de uno de los otros  actores y se lo entregaba a Violet par que lo firmara.
─No te muevas un pelo –le dijo en un murmullo el hombre calvo a Klaus.
Y Klaus pensó en la pobre Sunny, colgada en lo alto de la torre, y se quedó quieto,  viendo que Violet miró el documento con los ojos muy abiertos, y su rostro estaba  pálido y su mano izquierda temblaba al firmar.

CAPÍTULO TRECE
─Y ahora, damas y caballeros –dijo el Conde Olaf, dando un paso adelante para  dirigirse al público─, tengo que anunciarles algo. No hay razón para continuar la  representación de esta noche, porque ya ha cumplido su propósito. No ha sido una  escena de ficción. Mi matrimonio con Violet Baudelaire es perfectamente legal y ahora  tengo el control de toda su fortuna.
Hubo gritos sofocados entre el público y algunos actores se miraron sobresaltados.  Al parecer no todos conocían el plan del Conde Olaf.
─¡Eso no puede ser! –gritó Justicia Strauss.
─Las leyes de matrimonio en esta comunidad son bastante simples –dijo el Conde  Olaf─. La novia tiene que decir «sí quiero» en presencia de un juez, como usted, y  firmar un documento. Todos ustedes –el Conde Olaf se dirigió al público─ son testigos.
─¡Pero Violet es solo una niña! –dijo uno de los actores─. No es lo bastante  mayor para casarse.
─Lo es si su tutor legal accede –dijo el Conde Olaf─, y yo, además de ser su  marido, soy su tutor legal.
─¡Pero ese trozo de papel no es un documento legal! –dijo Justicia Strauss─.  ¡Solo es un trozo de papel para la obra!
El Conde Olaf cogió el papel de manos de Violet y se lo entregó a Justicia Strauss.
─Creo que, si lo mira detenidamente, verá que es un documento oficial del  ayuntamiento.
Justicia Strauss cogió el documento y lo leyó deprisa. Después cerró los ojos,  respiró profundamente y frunció el ceño, se estaba concentrando muchísimo. Klaus la  miraba y se preguntaba si aquella era la expresión que Justicia Strauss tenía en el rostro  cuando estaba en el Tribunal Supremo.
─Tiene razón –le dijo finalmente al Conde Olaf─. Esta boda, por desgracia, es  completamente legal. Violet ha dicho «sí quiero» y ha firmado este papel. Conde Olaf  es el marido de Violet y, por consiguiente, tiene el control sobre sus bienes.
─¡Eso no puede ser! –dijo una voz entre el público, y Klaus reconoció la voz del  señor Poe, que subió corriendo las escaleras del escenario y le quitó el documento a  Justicia Strauss─. Esto es un terrible disparate.
─Mucho me temo que este terrible disparate está dentro de la ley ─dijo Justicia  Strauss, con ojos llenos de lágrimas─. No puedo creer lo fácilmente que me han  engañado. Niños, yo nunca haría nada que os perjudicase. Nunca.
─Usted a sido fácilmente engañada ─dijo el Conde Olaf sonriendo, y la juez se  echó a llorar─. Ganar esta fortuna ha sido un juego de niños. Ahora, si todos nos  disculpan, mi mujer y yo nos vamos a casa para la noche de bodas.
─¡Primero suelte a Sunny! ─gritó Klaus─. ¡Prometió que la soltaría!
─¿Dónde está Sunny? ─preguntó el señor Poe.
─En este momento está liada ─dijo el Conde Olaf─, si me permitís una bromita.
Sus ojos brillaban mientras apretaba botones del walkie-talkie y esperaba a que el  hombre manos de garfio contestase.
─¿Hola? Sí, claro que soy yo, idiota. Todo ha ido según el plan. Por favor, saca a  Sunny de su jaula y tráela directamente al teatro. Klaus y Sunny tienen algunas tareas  que hacer antes de irse a dormir.
El Conde Olaf miró fijamente a Klaus.
─¿Estás satisfecho ahora? ─le preguntó.
─Sí ─dijo Klaus en voz baja.
No estaba nada satisfecho, claro, pero al menos su hermana pequeña ya no estaba  colgada de la torre.
─No creas que estás tan a salvo ─le susurró el hombre clavo a Klaus─. El Conde  Olaf se ocupará de ti y de tus hermanas más tarde. No quiere hacerlo delante de toda  esta gente.
No tuvo que explicarle a Klaus lo que quería decir con «se ocupará de».
─Bueno, yo no estoy en absoluto satisfecho ─dijo el señor Poe─. Esto es  absolutamente horrendo. Es completamente monstruoso. Es económicamente terrible.
─Sin embargo, mucho me temo ─dijo el Conde Olaf─ que se ajusta a la ley.  Mañana, señor Poe, pasaré por el banco a retirar toda la fortuna de los Baudelaire.  El señor Poe abrió la boca para decir algo, pero empezó a tose. Durante varios  segundos tosió en su pañuelo, mientras todo el mundo esperaba sus palabras.
─No lo permitiré ─dijo finalmente el señor Poe, limpiándose la boca─. No pienso  permitirlo de ninguna de las maneras.
─Mucho me temo que tendrá que hacerlo ─contestó el Conde Olaf.
─Me… me temo que Olaf tiene razón ─dijo Justicia Strauss entre lágrimas─. Este  matrimonio se ajusta a la ley.
─Ruego me disculpen ─dijo Violet de repente─, pero pienso que quizá estén  equivocados.
Todos dirigieron sus miradas a la mayor de los huérfanos Baudelaire.
─¿Qué has dicho, condesa? ─dijo Olaf.
─Yo no soy su condesa ─dijo Violet con enojo, palabra que aquí significa «muy  malhumorada»─. Yo, por lo menos, no creo que lo sea.
─¿Y por qué? ─dijo el Conde Olaf.
─No he firmado el documento con mi propia mano, como manda la ley ─dijo  Violet.
─¿A qué te refieres? ¡Todos te hemos visto!
La ceja del Conde Olaf empezaba a levantarse movida por la furia.
─Mucho me temo que tu marido tiene razón, querida ─dijo Justicia Strauss con  tristeza─. De nada sirve negarlo. Hay demasiados testigos.
─Como la mayoría de la gente ─dijo Violet─, soy diestra. Pero he firmado el  documento con la mano izquierda.
─¿Qué? ─gritó el Conde Olaf. Arrancó el papel de las manos de Justicia Strauss y  lo miró. Sus ojos brillaban─. ¡Eres una mentirosa! ─le siseó a Violet.
─No, no los es ─dijo Klaus, emocionado─. Recuerdo haber visto su mano  izquierda temblando al firmar.
─Es imposible demostrarlo ─dijo el Conde Olaf.
─Si quiere ─dijo Violet─, estaré encantada de volver a firmar en otro papel con la  mano derecha y después con la izquierda. Entonces podremos ver cuál de las dos firmas  se parece más a la del documento.
─Un ínfimo detalle, como la mano que utilizaste para firmar ─dijo el Conde  Olaf─, no tiene la menor importancia.
─Si no le importa, Olaf ─dijo el señor Poe─, me gustaría que fuese Justicia  Strauss quien dirimiese esta cuestión.
Todos miraron a Justicia Strauss, que se estaba secando la última de sus lágrimas.
─Déjenme ver ─dijo en voz baja, y volvió a cerrar los ojos.
Respiró hondo, y los huérfanos Baudelaire y todos los que les tenían cariño  contuvieron el aliento, mientras Justicia Strauss fruncía el ceño, muy concentrada en la  situación. Finalmente, sonrió.
─Si Violet es de hecho diestra ─dijo con firmeza─ y ha firmado el documento con  la mano izquierda, dicha firma no cumple los requisitos de las leyes nupciales. La ley deja claro que el documento tiene que ser firmado por la propia mano de la novia. Por consiguiente, podemos concluir que este matrimonio no es válido. Violet, no eres condesa, y Conde Olaf, no tiene el control sobre la fortuna de los Baudelaire.
«Hurra», gritó una voz entre el público y algunas personas aplaudieron. A menos que seas abogado, probablemente te parezca raro que el plan del Conde Olaf fracasase porque Violet firmara con la mano izquierda en lugar de con la derecha. Pero las leyes son un poco raras. Por ejemplo, un país de Asia tiene una ley que obliga a que todas las bicicletas tengan las ruedas del mismo tamaño. Una isla tiene una ley que prohíbe que nadie recoja la fruta. Y una ciudad no demasiado alejada de donde vivimos tiene una ley que me prohíbe acercarme a menos de ocho kilómetros de sus límites. Si Violet hubiese firmado el contrato matrimonial con la mano derecha, la ley la habría convertido en una triste condesa, pero, al firma con la izquierda seguía siendo, para su tranquilidad, una triste huérfana.
Lo que eran buenas noticias para Violet y sus hermanos eran, obviamente, malas para el Conde Olaf. A pesar de todo esbozó una horrible sonrisa.
─En ese caso ─le dijo a Violet, apretando un botón del walkie-talkie─, o te casas  otra vez conmigo y esta vez de verdad o…
─¡Nipo! ─la inconfundible voz de Sunny cubrió la del Conde Olaf, mientras se  acercaba tambaleándose hacia sus hermanos.
El hombre manos de garfio iba detrás de ella, su walkie-talkie emitiendo sonidos.
El Conde Olaf había llegado tarde.
─¡Sunny! ¡Estás bien! ─gritó Klaus, y la abrazó.
Violet corrió hasta ellos, y los dos Baudelaire mayores llenaron a la pequeña de  mimos.
─Que alguien le traiga algo de comer ─dijo Violet─. Debe estar muy hambrienta,  después de pasar tanto tiempo colgada de la ventana de la torre.
─¡Tarta! ─chilló Sunny.
─¡Argh! ─gruñó el Conde Olaf. Empezó a andar hacia delante y hacia atrás como  un animal enjaulado, deteniéndose solo para señalar a Violet─. Quizá no seas mi mujer
─dijo─, pero sigues siendo mi hija y…
─¿Realmente cree ─dijo el señor Poe con tono irritado─ que le permitiré seguir  cuidando a estos tres niños después de la traición que he vivido esta noche?
─Los huérfanos son míos ─insistió el Conde Olaf─ y tienen que quedarse  conmigo. No hay nada ilegal en intentar casarse con alguien.
─Pero hay algo ilegal en colgar a un bebé de la ventana de una torre ─dijo Justicia Strauss, indignad─. Usted, Conde Olaf, irá a la cárcel, y los tres niños vivirán conmigo.
─¡Arrestadle! ─dijo una voz entre el público, a la que se unieron varias más.
─¡Que vaya a la cárcel!
─¡Es un hombre malvado!
─¡Y devolvernos nuestro dinero! ¡Ha sido una representación malísima!
El señor Poe cogió al Conde Olaf por el brazo y, tras unas breves interrupciones de toses, anunció con voz áspera.
─Por la presente le arresto en nombre de la ley.
─¡Oh, Justicia Strauss! ─dijo Violet─. ¿Va en serio lo que acaba de decir? ¿De verdad podemos vivir con usted?
─Claro que va en serio ─dijo Justicia Strauss─. Os tengo mucho cariño y me siento responsable de vuestro bienestar.
─¿Podremos utilizar su biblioteca todos los días? ─preguntó Klaus.
─¿Podremos trabajar en el jardín? ─preguntó Violet.
─¡Tarta! ─volvió a gritar Sunny.
Y todos rieron.
En este punto de la historia me veo obligado a interrumpir y a haceros una última advertencia. Como dije al principio, el libro que tenéis entre las manos no tiene un final feliz. Quizá ahora pueda parecer que el Conde Olaf irá a la cárcel y que los tres jóvenes Baudelaire vivirán felices por siempre jamás con Justicia Strauss, pero no es así. Si queréis, podéis cerrar el libro en este preciso instante y no leer el infeliz final que está a punto de suceder. Podéis pasaros el resto de vuestras vidas creyendo que los Baudelaire derrotaron al Conde Olaf y vivieron a partir de entonces en la casa y la biblioteca de Justicia Strauss, pero la historia no se desarrolla así. Porque, mientras todo el mundo reía por el grito de Sunny pidiendo tarta, el hombre de aspecto importante con la cara llena de verrugas se acercó a hurtadillas al lugar donde estaban los controles de las luces del teatro. En un abrir y cerrar de ojos, el hombre cerró el interruptor general y todas las luces se apagaron, y la gente permaneció de pie a oscuras. Fueron unos momentos de caos, y todos corrían de aquí para allá gritando. Algunos actores cayeron encima de los espectadores. Algunos espectadores tropezaron con accesorios teatrales. El señor Poe cogió a su esposa, creyendo que era el Conde Olaf. Klaus cogió a Sunny y la sostuvo lo más arriba que pudo, para que no sufriese daño.
Pero Violet supo al instante lo que había sucedido y se abrió paso lentamente hacia donde recordaba que se encontraban las luces. Durante el curso de la representación, Violet había observado detenidamente el control de iluminación, y había tomado nota mentalmente, por si aquellos aparatos le podían servir para un invento. Estaba segura de que, si encontraba el interruptor, conseguiría volver a encender las luces. Caminando con los brazos estirados, como si de una ciega se tratase, cruzó el escenario pasando con cuidado entre muebles y actores desconcertados. En la oscuridad, Violet parecía un fantasma, su traje de novia blanco moviéndose lentamente por el escenario. Entonces, en el preciso instante en que llegó al interruptor, notó una mano en el hombro. Una figura se echó hacia delante para susurrarle algo al oído.
─Conseguiré hacerme con vuestra fortuna aunque sea lo último que haga en la vida ─susurró la voz─. Y cuando la tenga, os mataré a ti y a tus hermanos con mis propias manos.
Violet emitió un débil grito de terror, pero encendió el interruptor. El teatro se inundó de luz. Todo el mundo parpadeaba y miraba a su alrededor. El señor Poe soltó a su mujer. Klaus dejó a Sunny en el suelo. Pero nadie estaba tocando el hombro de Violet. El Conde Olaf se había esfumado.
─¿Dónde ha ido? ─grito el señor Poe─. ¿Dónde han ido todos?
Los jóvenes Baudelaire miraron en todas direcciones y vieron que, no solo se había esfumado el Conde Olaf, sino que sus cómplices ─el hombre de la cara con verrugas, el hombre manos de garfio, el hombre calvo de la nariz larga, la persona enorme que no parecía ni hombre ni mujer y las dos mujeres de rostro blanco─ se habían esfumado con él.
─Seguro que han salido corriendo ─dijo Klaus─, cuando se apagó la luz.
El señor Poe salió del teatro, y Justicia Strauss y los niños le siguieron. Muy, muy lejos en la calle pudieron ver un coche gran y negro que se alejaba en la noche. Quizá el Conde Olaf y sus compinches estaban en su interior. Quizá no. Pero, en cualquier caso, giró por una esquina y desapareció en la oscura ciudad, mientras los niños lo observaban sin pronunciar palabra.
─Maldición ─dijo el señor Poe─. Se han ido. Pero no os preocupéis, niños, los cogeremos. Voy a llamar a la policía inmediatamente.
Violet, Klaus y Sunny se miraron; sabían que no era tan fácil como el señor Poe decía. El Conde Olaf iba a desaparecer del mapa mientras planeaba su próximo movimiento. Era demasiado listo para ser capturado por el señor Poe y gente como él.
─Bueno, niños vayamos a casa ─dijo Justicia Strauss─. Podemos ocuparnos de eso por la mañana, después de que os haya preparado un buen desayuno.
El señor Poe tosió.
─Esperad un minuto ─dijo, mirando al suelo─. Siento deciros esto, niños, pero no puedo permitir que os eduque alguien que no sea de vuestra familia.
─¿Qué? ─gritó Violet─. ¿Después de todo lo que Justicia Strauss ha hecho por nosotros?
─Nunca habríamos descubierto el plan del Conde Olaf sin ella y su biblioteca
─dijo Klaus─ Sin Justicia Strauss habríamos perdido la vida.
─Es posible ─dijo el señor Poe─, y le doy las gracias a Justicia Strauss por su generosidad, pero el deseo de vuestros padres era muy específico. Tenéis que ser adoptados por un pariente. Esta noche os quedaréis en mi casa conmigo y mañana iré al banco y pensaré qué hacer con vosotros. Lo siento, pero así son las cosas.
Los niños miraron a Justicia Strauss, quien suspiró profundamente y abrazó uno a uno a los chicos Baudelaire.
─El señor Poe tiene razón ─dijo con tristeza─. Hay que respetar los deseos de vuestros padres. Niños, ¿no queréis hacer lo que querían vuestros padres?
Violet, Klaus y Sunny recordaron a sus queridos padres y desearon más que nunca que el incendio no hubiese tenido lugar. Jamás se habían sentido tan solos. Deseaban desesperadamente vivir con aquella mujer amable y generosa, pero sabían que no podía ser.
─Supongo que tiene razón, Justicia Strauss ─acabó por decir Violet─. La echaremos muchísimo de menos.
─Yo también os echaré de menos ─dijo Justicia Strauss, y sus ojos volvieron a llenarse de lágrimas.
Entonces le dieron un último abrazo y siguieron al señor y la señora Poe hasta su coche. Los huérfanos Baudelaire se apretaron en el asiento trasero y miraron desde la ventanilla a Justicia Strauss, que estaba llorando y los despedía con la mano. Ante ellos se extendían las calles oscuras por donde el Conde Olaf había escapado para planear nuevas maldades. Detrás estaba la amable juez, que tanto se había interesado por los tres niños. A Violet, Klaus y Sunny les parecía que el señor Poe y las leyes habían tomado la decisión equivocada al negarles la posibilidad de una vida feliz con Justicia Strauss, dirigiéndolos hacia un destino desconocido con algún pariente desconocido. No lo entendían, pero, como tantos otros sucesos desafortunados de la vida, no por no entenderlos dejan de ser ciertos.
Los Baudelaire se apretujaron para sobrellevar la fría noche, y siguieron saludando desde la ventana trasera. El coche se alejó más y más, hasta que Justicia Strauss solo fue un punto en la oscuridad, y a los niños les pareció que estaban tomando una aberrante ─la palabra «aberrante» significa aquí «muy, muy equivocada y causante de gran dolor»─ dirección.

 

Посвящается Беатрис - родной, любимой, умершей


Глава первая
Если вы любите истории со счастливым концом, вам лучше взять другую книгу. А у этой не только нет хорошего конца, но и начало плохое, и в середине мало чего хорошего. И все потому, что в жизни троих бодлеровских детей случалось не слишком много счастливых событий. Вайолет, Клаус и Солнышко Бодлер были дети смышленые, обаятельные, находчивые, приятной внешности, но на редкость невезучие. Их просто преследовали неудачи, невзгоды и огорчения. Мне неприятно вам об этом говорить, но что есть, то есть.
Несчастья начались в тот день, когда они играли на Брайни-Бич. Дети жили со своими родителями Бодлерами в огромном доме в центре грязного шумного города, но изредка родители разрешали им сесть на рахитичный троллейбус («рахитичный» здесь означает «шаткий, ненадежный») и самостоятельно поехать на пляж, где они и проводили своего рода каникулы весь день до позднего обеда. То утро выдалось пасмурное, облачное, но бодлеровских детей это нисколько не огорчило. В жаркие солнечные дни на берегу набиралось полным-полно туристов, так что одеяло положить было некуда. А в пасмурные облачные дни пляж оставался в их личном распоряжении и они могли делать что захочется.
Старшей из них, Вайолет Бодлер, нравилось бросать камешки по воде, иначе говоря, «печь блины». В свои четырнадцать лет она уже вышла из того возраста, когда чаще пользуются левой рукой, и была настоящей правшой, и когда бросала камешки правой рукой, они скакали по темной воде дальше, чем когда бросала левой. Одновременно она вглядывалась в горизонт и обдумывала новое изобретение. Всякий, кто хорошо знал Вайолет, сразу мог догадаться, что она погружена в мысли, если ее длинные волосы перевязаны лентой, чтобь не лезли в глаза. Вайолет действительно умела изобретать и мастерить всякие необычные механизмы, в голове у нее вечно толпились воображаемые шестерни, блоки и рычаги, и поэтому она не желала, чтоб ее отвлекали такие пустяки, как волосы. В то утро она размышляла над тем, как соорудить устройство, которое бы возвращало назад пущенный по воде камешек. Клаус Бодлер, средний ребенок и единственный мальчик в семье, любил разглядывать живых существ, остававшихся на берегу после отлива. Клаусу не так давно исполнилось двенадцать. Очки на носу придавали ему очень умный вид. Но он и вправду был умный мальчик. У родителей была обширная домашняя библиотека - целая комната, тысячи книг на всевозможные темы. В свои двенадцать лет Клаус, разумеется, прочел еще не все эти книги, но успел прочитать довольно много, и в памяти у него накопилась уйма полезных сведений. Он знал, как отличить аллигатора от крокодила. Знал, кто убил Юлия Цезаря. И очень хорошо разбирался в крошечных скользких тварях, которые водились на пляже Брайни-Бич и которых он сейчас рассматривал.
Солнышко Бодлер, младшая, любила кусать все подряд. Она едва вышла из младенчества, но даже и для своего возраста была очень мала ростом - чуть побольше башмака. Зато в возмещение малого роста ее четыре зуба были большие и острые. Она пребывала в том возрасте, когда издают в основном нечленораздельные звуки. Если только она не употребляла те несколько настоящих слов, которые имелись в ее словаре (к примеру, «мам», «пить» и «кус»), окружающие обычно не понимали, что она хочет сказать. Сейчас она, например, без устали выкрикивала «гак!», что, возможно, означало: «Смотрите, какая странная фигура показалась из тумана!»
И в самом деле, по берегу в их сторону шагал кто-то высокий. Солнышко заметила его уже давно и долго кричала, чтобы привлечь их внимание, прежде чем Клаус наконец оторвался от рассматривания колючего краба и тоже увидел фигуру, вышедшую из тумана. Он тронул Вайолет за руку, чтобы вывести ее из изобретательской задумчивости.
- Смотри! - Клаус показал ей приближавшееся существо, и теперь дети уже могли разглядеть кое-какие детали. Ростом оно было со взрослого человека, но голова казалась вытянутой и какой-то прямоугольной.
- Что это такое, как ты думаешь? - спросила Вайолет.
- Не знаю, - Клаус прищурился, - по-моему, оно направляется к нам.
- А к кому же еще, - несколько нервно ответила Вайолет, - на пляже мы одни.
Она сжала крепче гладкий плоский камешек, который держала в левой руке, и как раз собиралась закинуть его как можно дальше. Ей вдруг захотелось бросить его в приближавшуюся фигуру - уж очень она была пугающая.
- Оно только кажется жутким из-за тумана. - Клаус будто прочитал мысли сестры.
И он был прав: как только непонятное существо подошло близко, дети с облегчением увидели, что это вовсе не кто-то страшный, а знакомый им мистер По. Мистер По, приятель их родителей, которого дети часто видели на праздничных обедах. Что особенно нравилось детям Бодлеров в родителях, так это то, что они не отсылали их наверх, когда приходили гости, а, наоборот, разрешали сидеть со взрослыми за столом и участвовать в разговорах, пока не наступало время убирать со стола. Детям так хорошо запомнился мистер По, потому что он всегда бывал простужен и то и дело с извинениями вставал из-за стола, чтобы прокашляться в соседней комнате.
Мистер По снял шляпу с высокой тульей, из-за которой голова его и показалась в тумане детям длинной и прямоугольной, и постоял немного, кашляя в платок. Вайолет и Клаус шагнули ему навстречу и пожали руку.
- Как поживаете? - сказала Вайолет.
- Как поживаете? - повторил Клаус.
- Ка-а по-о-ва-а! - крикнула Солнышко.
- Отлично, благодарю вас, - ответил мистер По с грустным видом.
Несколько секунд все молчали, а дети гадали, что делает мистер По на пляже, когда он должен находиться в банке на работе. И одет он был совсем не по-пляжному.
- Приятный денек, - сказала наконец Вайолет, чтобы завязать разговор.
Солнышко пискнула, как рассерженная птица, и Клаус взял ее на руки.
- Да, приятный, - рассеянно ответил мистер По, глядя на пустынный берег. - Боюсь, у меня для вас очень плохие новости.
Вся троица уставилась на него во все глаза. Вайолет с некоторым смущением сжала камешек в левой руке, радуясь, что не успела бросить им в мистера По.
- Ваши родители, - произнес мистер По, - погибли в страшном пожаре.
Дети не проронили ни слова.
- Пожар уничтожил весь дом. Мне ужасно, ужасно тяжело сообщать вам об этом, милые мои.
Вайолет отвела взгляд от мистера По и опять устремила его на океан. Никогда раньше мистер По не обращался к ним «милые мои». Она поняла, что он им сказал, но подумала, что это шутка, что он так жестоко шутит с ними.
- «Погибли» означает «умерли», - пояснил мистер По.
- Мы знаем, что значит слово «погибли», - сердито отозвался Клаус. Слово он знал, но пока не мог уяснить смысл сказанного. Ему показалось, что мистер По просто не так выразился.
- Пожарные, разумеется, приехали, - продолжал мистер По, - но они опоздали. Весь дом был охвачен огнем. И он сгорел дотла.
Клаус представил себе, как горят книги в их библиотеке. Теперь ему уже не прочитать их все.
Мистер По откашлялся и продолжал:
- Меня попросили разыскать вас здесь и увезти к себе. Какое-то время вы поживете у меня в доме, а тем временем мы сообразим, как быть дальше. Я являюсь душеприказчиком ваших родителей. Это значит, что я обязан распоряжаться их громадным состоянием и должен придумать, где вы будете жить. Когда Вайолет достигнет совершеннолетия, состояние перейдет к вам, но все равно, пока вы неповзрослеете, деньгами будет заведовать банк.
Хотя мистер По назвал себя душеприказчиком, в ушах Вайолет это слово прозвучало как «душегуб»: откуда ни возьмись появился на пляже и навсегда перевернул их жизнь.
- Пойдемте со мной. - И мистер По протянул руку. Пришлось Вайолет разжать руку с камешком. Клаус взялся за ее другую руку, Солнышко - за свободную руку Клауса, итак, троих бодлеровских детей - вернее, бодлеровских сирот - увели с пляжа и из их прежней жизни.

Глава вторая
Бесполезно было бы описывать, как убийственно чувствовали себя Вайолет, Клаус и даже Солнышко в своей новой жизни. Если вам доводилось терять кого-то очень близкого, без кого никак не обойтись, то вы уже знаете, каково это, а если не доводилось, тогда все равно этого не представить. А юным Бодлерам это было особенно тяжело, ведь они потеряли сразу обоих родителей. Несколько дней дети чувствовали себя такими несчастными, что с трудом заставляли себя вылезать из постели. Клаус потерял всякий интерес к книгам. Рычажки и колесики в изобретательском мозгу Вайолет перестали крутиться. И даже Солнышко, которая была слишком мала, чтобы понимать происходящее, теперь кусала все вокруг с меньшим энтузиазмом.
Ну и конечно, не легче было им от того, что они вдобавок лишились своего родного дома и всего имущества. Уверен, вам уже довелось убедиться, что стоит оказаться у себя в комнате, на своей кровати - и мрак скверных обстоятельств немного рассеивается. Но даже кровати у бодлеровских сирот превратились в горелый хлам. Мистер По сводил их на пепелище - посмотреть, не уцелело ли там что-нибудь из вещей, но зрелище им предстало ужасное: микроскоп Вайолет оплавился в огне пожара почти до неузнаваемости, любимая авторучка Клауса превратилась в пепел, а все резиновые кольца для прорезывающихся зубов у Солнышка растаяли. Там и сям дети узнавали кое-какие приметы своего любимого дома: останки рояля, изящную бутылку, в которой мистер Бодлер держал бренди, обгорелую подушку с подоконника, на которой мама любила сидеть, когда читала...
Словом, их родного дома не существовало и приходить в себя после страшной утраты им пришлось в семье По, что было не так-то приятно. Мистер По в основном отсутствовал, так как, видимо, очень много занимался делами Бодлеров, а бывая дома, столько кашлял, что не мог вести разговоры. Миссис По купила всем троим одежду, от которой чесалось тело и к тому же каких-то диких расцветок. А с двумя их сыновьями - Эдгаром и Альбертом, - шумными противными мальчишками, сиротам приходилось делить тесную комнату, где пахло на удивление гадкими цветами.
Но даже и при таком окружении дети испытали смешанные чувства, когда за скучным обедом, состоявшим из вареной куры, отварного картофеля и бланшированной (здесь это означало «вареной») фасоли, мистер По вдруг заявил, что на следующее утро они покидают его дом.
- Вот и хорошо, - сказал Альберт, у которого рот был набит картошкой. - Опять будем в комнате одни. Надоела мне давка. Вайолет и Клаус вечно ходят с унылым видом, такая скука.
- А маленькая девчонка кусается, - добавил Эдгар, бросая куриную косточку на пол, как обезьяна в зоопарке, а не сын уважаемого члена банковского сообщества.
- А куда мы переедем? - с опаской спросила Вайолет.
Мистер По открыл было рот, чтобы ответить, но тут же разразился кашлем, - впрочем, приступ длился недолго.
- Я договорился, чтобы вас взял к себе ваш дальний родственник. Он живет на противоположном конце города, зовут его Граф Олаф.
Вайолет, Клаус и Солнышко переглянулись, не зная, как к этому отнестись. С одной стороны, в семействе По им больше жить не хотелось. С другой стороны, они никогда ничего не слыхали о Графе Олафе и не знали, что он за человек.
- Согласно пожеланию ваших родителей, высказанному в завещании, - продолжал мистер По, - воспитание должно быть сопряжено с наименьшими затруднениями. Тут, в городе, вы скорее привыкнете жить на новом месте, а Граф Олаф единственный родственник, который живет в пределах города.
Клаус с минуту обдумывал услышанное, с трудом прожевывая фасоль.
- Но родители никогда не упоминали про Графа Олафа. Кем он нам приходится?
Мистер По вздохнул и покосился на Солнышко - она кусала вилку и внимательно прислушивалась.
- Он не то троюродный дедушка, не то четвероюродный дядя, что-то в этом роде. Не самый близкий родственник генеалогически, но ближайший географически. Поэтому...
- Если он живет тут, в городе, - вмешалась Вайолет, - почему же родители ни разу не приглашали его в гости?
- Ну, может быть, потому, что он очень занятой человек, - предположил мистер По. - По профессии он актер и часто ездит по свету с разными театральными труппами.
- Я думал, он граф, - протянул Клаус.
- Одно другому не мешает, - возразил мистер По. - Не хочу вас торопить, но вам, дети, надо укладывать вещи, а мне надо вернуться в банк и еще потрудиться. У меня прибавилось дел с тех пор, как я стал вашим законным опекуном.
У детей осталось еще много вопросов к мистеру По, но он уже встал из-за стола и, слегка махнув им рукой в знак прощания, покинул комнату. Они услышали его кашель, а затем входная дверь со скрипом закрылась за ним.
- Так, - сказала миссис По, - вы трое идете укладываться. А вы, Эдгар и Альберт, поможете мне убрать со стола.
Бодлеровские сироты отправились в спальню и с удрученным видом начали паковать свои немногочисленные пожитки. Клаус, с отвращением беря в руки каждую очередную безобразную рубашку, купленную миссис По, клал ее в чемоданчик, а Вайолет оглядывала тесную, дурно пахнущую комнату. Солнышко в это время ползала по полу и деловито кусала башмаки Эдгара и Альберта, оставляя на каждом следы своих зубок на память о себе. Время от времени дети поглядывали друг на друга, но будущее их было таким смутным, что разговаривать не хотелось. Они проворочались всю ночь и, можно сказать, почти не спали из-за громкого храпа Эдгара и Альберта и собственных тревожных мыслей. Наконец мистер По постучал в дверь и заглянул в комнату.
- Дети, в школу собирайтесь, - пропел он. - Пора отправляться к Графу Олафу. Вайолет в последний раз оглядела заставленную кроватями комнату, и, хотя здесь было неуютно, ей вдруг страшно не захотелось уезжать.
- А что, надо ехать прямо сейчас? - спросила она.
Мистер По открыл было рот, но тут же закашлялся и ответил не сразу.
- Да, прямо сейчас. Я завезу вас к Графу Олафу по дороге в банк, так что едем как можно скорее. Вставайте, пожалуйста, и одевайтесь, - добавил он бодро (в данном случае «бодро» означало «торопя бодлеровских детей поскорее покинуть его дом»).
И дети покинули дом. Машина мистера По загрохотала по булыжной мостовой в сторону района, где жил Граф Олаф. Они проехали по аллее Уныния мимо экипажей, запряженных лошадьми. Мимо мотоциклистов. Мимо фонтана Каприз, искусно высеченного из камня сооружения, время от времени выплевывавшего воду, в которой плескались малыши. Они проехали мимо огромной груды земли, где раньше был Королевский парк. И вот уже мистер По свернул в узкий проулок, по обеим сторонам которого стояли домики из светлого кирпича, и остановился где-то на середине.
- Вот мы и тут, - сказал мистер По деланно веселым тоном. - Это ваш новый дом.
Дети выглянули наружу и увидели самый очаровательный домик в этом квартале. Кирпичи были отчищены, через широкие распахнутые окна виднелись разные ухоженные растения. В дверях, держась за сверкающую медную ручку, стояла пожилая женщина и улыбалась детям. В свободной руке она держала цветочный горшок.
- Здравствуйте! - крикнула она. - Наверное, вы те дети, которых усыновил Граф Олаф?
Вайолет открыла дверцу машины и вышла наружу, чтобы пожать протянутую ей руку. Рука у женщины была теплая, пожатие крепкое, и девочке впервые за долгое время подумалось, что в ее жизни и в жизни брата и сестры все еще может обернуться не так уж плохо.
- Да, - ответила она. - Мы те самые дети. Я - Вайолет Бодлер, это мой брат Клаус и сестра Солнышко. А это мистер По, он занимается нашими делами с тех пор, как погибли наши родители.
- Да, я слыхала про несчастье. А я - госпожа юстиция Штраус.
- Какое странное имя, - заметил Клаус.
- Это не имя, а звание. Я - судья в городском суде.
- Потрясающе, - сказала Вайолет. - И вы замужем за Графом Олафом?
- Вот еще! - воскликнула судья Штраус. - Да я и знаю-то его мало. Просто он живет в соседнем доме.
Дети перевели взгляд с сияющего чистотой дома судьи Штраус на соседний: покрытые копотью и грязью кирпичи, два маленьких окошка, да и те завешены шторами, несмотря на славный день. Над крышей вздымалась потемневшая башня, слегка покосившаяся влево. Входную дверь требовалось покрасить заново. Посредине же двери было вырезано изображение глаза. Все сооружение осело на одну сторону, словно кривой зуб.
- У-у-у! - произнесла Солнышко, и все поняли, что она имела в виду: «Какой гадкий дом! Не хочу я тут жить!»
- Что ж, приятно было познакомиться, - сказала Вайолет.
- Мне тоже. - Судья Штраус кивком показала на цветочный горшок. - Может, когда-нибудь зайдете и поможете мне с цветами?
- С удовольствием, - печально отозвалась Вайолет. Конечно, приятно помочь судье Штраус с цветами, но поневоле приходит в голову, что еще гораздо приятнее было бы жить в доме у нее, а не у Графа Олафа. Каким же надо быть человеком, подумала Вайолет, чтобы вырезать изображение глаза у входа в дом?
Мистер По приподнял шляпу, когда судья Штраус, улыбнувшись детям, исчезла в дверях своего прелестного дома. Клаус шагнул вперед и постучал костяшками пальцев прямо в середину глаза. Через мгновение дверь со скрипом отворилась, и дети увидели перед собой Графа Олафа.
- Привет, привет, - прохрипел Граф Олаф. Он был очень высокий и очень худой, в сером грязном костюме. На небритом лице вместо двух бровей проходила одна длинная бровь. Глаза блестели особенным блеском, что придавало ему голодный и одновременно злобный вид. - Привет, дети мои. Входите, входите в ваш новый дом, только сперва вытрите за дверью ноги, чтобы не натащить грязи.
Войдя внутрь (мистер По последовал за ними), дети увидели, какую нелепость только что сказал Граф Олаф. Они очутились в грязнейшей в мире комнате, так что чуточку грязи с улицы ничего бы не изменило. Даже при тусклом свете одной голой лампочки, свисавшей с потолка, они разглядели, что все тут покрыто пылью - от чучела львиной головы, приколоченной к стене, до миски с огрызками яблок на небольшом деревянном столике. Оглядывая все вокруг, Клаус только усилием воли сдержал слезы.
- Похоже, над этой комнатой надо немного потрудиться, - проговорил мистер По, озираясь в полумраке.
- Я не сомневаюсь, что мой скромный домишко не так наряден, как бодлеровский особняк, - ответил Граф Олаф. - Но, возможно, с помощью их денег нам удастся сделать его поуютней.
Мистер По вытаращил от удивления глаза, и кашель его гулко разнесся по темной комнате.
- Состояние Бодлеров, - сурово произнес он, когда справился с кашлем, - нельзя тратить на такие нужды. Деньгами вообще нельзя пользоваться до совершеннолетия Вайолет.
Граф Олаф обернулся к мистеру По, и глаза его сверкнули, как у обозленного пса. Вайолет на миг показалось, что он сейчас ударит мистера По. Но он только сглотнул слюну (дети увидели, как на его тощем горле заходил кадык) и пожал плечами.
- Ну и ладно, - сказал он. - Мне все равно. Большое спасибо, мистер По, за то, что доставили их сюда. Пойдемте, дети, я покажу вам вашу комнату.
- До свидания, Вайолет, Клаус и Солнышко. - Мистер По попятился к двери. - Надеюсь, вам тут будет очень хорошо. Я иногда буду приходить, а меня всегда можно найти в банке, если у вас возникнут вопросы.
- Но мы даже не знаем, где ваш банк, - возразил Клаус.
- У меня есть карта города, - вмешался Граф Олаф. - До свидания, мистер По.
С этими словами он протянул руку к двери и закрыл ее, а трое сирот впали в такое отчаяние, что даже не успели бросить прощальный взгляд на мистера По. Им сейчас хотелось одного - остаться у мистера По, пусть у него в доме и стоит противный запах. Чтобы не смотреть на закрывавшуюся дверь, дети опустили глаза... И тут они заметили, что на ногах у Графа Олафа нет носков! А между обтрепанными отворотами брюк и черными башмаками на бледной коже ясно виднеется изображение глаза - точь-в-точь такое, как на входной двери. Интересно, подумалось им, сколько же еще глаз в доме у Графа Олафа? И неужели всю жизнь им суждено теперь ощущать, что Граф Олаф наблюдает за ними, даже когда его нет поблизости?

Глава третья
Не знаю, замечали ли вы, что первые впечатления часто бывают обманчивыми. Вы, например, впервые смотрите на какую-то картину, и она вам совершенно не нравится. Но, присмотревшись, вы находите, что она совсем недурна. Когда впервые вы пробуете горгонзолу (это такой голубой сыр с плесенью), он вам может показаться чересчур острым, но с возрастом вам может захотеться есть исключительно сыр с плесенью. Клаусу, когда Солнышко только родилась, она совсем не понравилась, но к тому моменту, как ей исполнилось шесть недель, их было уже не разлить водой. И так со временем может перемениться ваше первоначальное мнение по любому поводу.
Хотелось бы мне сказать вам, что первое впечатление у детей от Графа Олафа и его дома тоже оказалось неверным. Но, увы, их впечатление, что Граф Олаф кошмарный тип, а дом его - удручающе грязный свинарник, было абсолютно правильным. Первые несколько дней после вселения к Графу Олафу Вайолет, Клаус и Солнышко очень старались почувствовать себя как дома, но из этого ничего не вышло. Дом у Графа Олафа был вполне просторный, но он почему-то поместил всех в одну грязную спальню с одной небольшой кроватью. Вайолет с Клаусом спали на ней по очереди, так что каждую ночь кто-то спал на кровати, а кто-то на твердом дощатом полу. Однако матрас на постели был такой комкастый, что еще неизвестно, кому было хуже. Чтобы устроить постель для Солнышка, Вайолет пришлось снять с единственного окна в спальне пыльную штору и сложить ее в несколько раз, устроив таким образом подобие гнезда как раз по размерам маленькой сестры. Зато без занавески солнце с раннего утра светило в комнату через треснувшее оконное стекло, так что дети просыпались рано и совершенно разбитые. Вместо стенного шкафа в комнате имелся большой картонный ящик из-под холодильника, и туда-то кучей, одна вещь на другую, дети складывали свою одежду. Вместо игрушек, книг и прочих развлечений Граф Олаф приготовил для них груду булыжников. А единственным украшением на облезлых стенах было огромное уродливое изображение глаза - точно такое, как на щиколотке у Графа Олафа и повсюду в доме.
Дети знали, как наверняка знаете и вы, что самые скверные условия жизни переносить легче, если рядом с вами интересные и добрые люди. Граф Олаф не был ни интересным, ни добрым: он был требовательным, раздражительным, и от него дурно пахло. Единственно, что можно сказать в его пользу, - он редко бывал дома. Проснувшись поутру и вытащив свою одежду из ящика, дети шли на кухню и там находили оставленный Графом Олафом список распоряжений. Сам он частенько являлся домой только глубокой ночью. Большую часть дня он проводил вне дома или же наверху в башне, куда детям ходить запрещалось. Задания он обычно давал им труднейшие: к примеру, перекрасить заднее крыльцо или же починить окна. Вместо подписи Граф Олаф рисовал внизу записки глаз.
И вот однажды оставленная им записка гласила: «Моя труппа зайдет пообедать перед вечерним представлением. Вы должны купить продукты, приготовить их, накрыть на стол, подать обед, убрать со стола и не путаться у нас под ногами». Внизу, как обычно, красовался глаз, а на столе под запиской к лежала небольшая сумма денег на покупки. Вайолет и Клаус прочитали записку за завтраком, состоявшим из серой с комками овсяной каши, какую Граф Олаф оставлял им каждое утро в кастрюльке на плите. Прочтя, они в испуге уставились друг на друга.
- Мы же не умеем готовить, - сказал Клаус.
- Верно, - вздохнула Вайолет. - Я знаю, как починить окна и как прочистить дымоход, только потому, что меня такие вещи интересуют. Но я не умею готовить ничего, кроме тостов.
- И то иногда их сжигаешь, - подхватил Клаус, и они улыбнулись. Оба вспомнили, как однажды встали пораньше, чтобы приготовить завтрак специально для родителей. Тост у Вайолет сгорел, и родители, почуяв гарь, прибежали сверху посмотреть, в чем дело. Когда их глазам предстали Вайолет и Клаус, в отчаянии глядевшие на угольки сгоревшего хлеба, они долго хохотали, а потом напекли оладий на всю семью.
- Вот бы они были тут, - вздохнула Вайолет. Не требовалось объяснять, кого она имеет в виду. - Они бы не отправили нас в это ужасное место.
- Будь они тут, - от волнения голос у Клауса звучал все громче, - мы бы вообще не оказались у Графа Олафа. Ненавижу я тут все, Вайолет! Ненавижу дом! Ненавижу нашу комнату! Ненавижу эти задания! Ненавижу Графа Олафа!
- Я тоже, - сказала Вайолет, и Клаус с облегчением посмотрел на старшую сестру. Бывает так - просто скажешь, что ненавидишь что-то, а кто-то с тобой согласится, и тебе сразу полегчает, хотя ситуация и останется такой же ужасной.
- Мне ненавистна наша теперешняя жизнь, Клаус, - продолжала Вайолет, - но нам остается одно - держать голову над водой.
Это выражение любил повторять их отец, и означает оно - «постараться не падать духом».
- Ты права, - согласился Клаус. - Только очень трудно держать голову над водой, когда Граф Олаф толкает ее под воду.
- Джук! - выкрикнула Солнышко, колотя ложкой по столу.
Вайолет и Клаус опомнились и поскорей вернулись к обсуждению записки Графа Олафа.
- Вот если бы найти поваренную книгу и почитать ее, - предложил Клаус. - Наверное, не так уж трудно приготовить что-нибудь простое.
Несколько минут дети открывали и закрывали кухонные шкафчики, но никаких поваренных книг не обнаружили.
- Нисколько не удивляюсь, - заметила Вайолет. - Мы вообще ни одной книги в доме не видали.
- Да, - печально поддакнул Клаус, - а мне так не хватает книжек. Надо будет на днях пойти поискать библиотеку.
- Но не сегодня, - одернула его Вайолет. - Сегодня мы должны приготовить обед на десять человек.
В эту минуту с улицы раздался стук в дверь. Вайолет и Клаус с волнением уставились друг на друга.
- Кому могло вздуматься навещать Графа Олафа? - с недоумением произнесла Вайолет.
- А может, кому-то захотелось повидать нас? - без особой надежды предположил Клаус.
С тех пор как Бодлеры-родители умерли, большинство бодлеровских друзей исчезли, что в данном случае означает «они перестали звонить, писать и заходить к сиротам, отчего те чувствовали себя очень одиноко». Мы-то с вами никогда бы так не поступили со своими горюющими знакомыми, но такова уж жестокая правда жизни: стоит кому-то потерять близкого человека, и друзья нередко начинают его избегать, хотя именно тут и требуется их присутствие.
Вайолет, Клаус и Солнышко медленно приблизились к входной двери и посмотрели в глазок, который, естественно, имел форму глаза. С какой же радостью они увидели судью Штраус, которая глядела на них с той стороны. Они распахнули дверь.
- Судья Штраус! - вскричала Вайолет. - Как мы рады вас видеть! - Она хотела добавить: «Заходите, пожалуйста», но спохватилась, что судье Штраус, возможно, будет неприятно входить в грязную, темную комнату.
- Простите, что не зашла к вам раньше, - сказала судья Штраус детям, неловко топтавшимся в дверях. - Я все собиралась взглянуть, как вы тут устроились на новом месте, но в суде как раз проходило очень трудное дело, и оно отнимало у меня почти все время.
- А в чем оно заключается? - осведомился Клаус. Поскольку он был лишен чтения книг, он жаждал любой информации.
- Я, в общем-то, не имею права это обсуждать, - ответила судья Штраус, - оно касается должностных лиц. Могу только сказать, что речь идет о ядовитом растении и незаконном использовании кредитной карточки.
- Йи-ика! - выкрикнула Солнышко, как будто хотела сказать: «Как интересно!», хотя, конечно, вряд ли она поняла, о чем шел разговор.
Судья Штраус опустила глаза.
- Вот именно. - Она засмеялась и протянула руку, чтобы погладить девочку по голове. Солнышко тут же схватила ее руку и легонько куснула.
- Это значит, вы ей нравитесь, - объяснила Вайолет. - Она очень больно кусается, когда ей кто-то не нравится или когда ее купают.
- Понятно, - отозвалась судья Штраус. - И как же вы поживаете? Нет ли чего-нибудь, чего бы вам хотелось?
Дети переглянулись. Они перебрали в уме все, чего бы им хотелось. Например, еще одну кровать. Настоящую детскую кроватку для Солнышка. Занавеску на окно. Стенной шкаф вместо картонного ящика. Но больше всего им, естественно, хотелось никогда, ни под каким видом не иметь дела с Графом Олафом. Хотелось снова жить с родителями в родном доме. Но это было невозможно.
Поэтому все трое грустно уставились в пол, раздумывая над вопросом. Наконец Клаус ответил:
- Нельзя ли взять у вас поваренную книгу? Граф Олаф велел нам приготовить сегодня к вечеру обед для его труппы, а поваренной книги в его доме мы не нашли.
- Вот так штука! - воскликнула судья Штраус. - Приготовить обед на целую театральную труппу! По-моему, это значит взваливать на детей слишком большой груз.
- Граф Олаф возлагает на нас большую ответственность. - На самом деле Вайолет хотелось сказать: «Граф Олаф очень плохой человек», но она была девочка воспитанная.
- Хорошо, почему бы вам в таком случае не пройти два шага до моего дома и не подобрать себе подходящую поваренную книгу?
Дети с готовностью отправились вслед за судьей Штраус в ее опрятный домик. Она провела их через нарядный холл, где пахло цветами, в огромную комнату, и, когда они увидели, что там находится, они чуть в обморок не упали от восторга, особенно Клаус.
Потому что это была библиотека. Не публичная, а частное собрание книг, принадлежащее судье Штраус. Полки шли вдоль каждой стены от пола до потолка, отдельные полки стояли в разных местах комнаты, а также посредине комнаты. Единственным местом без книг был один из углов, где стояли несколько удобных на вид стульев и деревянный столик, а над ними свисали лампы - идеальное место для чтения. Не такая большая библиотека, как у родителей, но такая же уютная, и бодлеровские дети пришли в полный восторг.
- Вот это да! - вскричала Вайолет. - Какая замечательная библиотека!
- Большое спасибо, - поблагодарила судья Штраус. - Я собирала ее много лет и очень горжусь своим собранием. Можете брать какие угодно книги и когда угодно. Поваренные вот тут, на восточной стенке. Взглянем на них?
- Да, - сказала Вайолет, - а потом, если вы не против, я бы ужасно хотела взглянуть на книги по машиностроению. Мой главный интерес в жизни - изобретение механических вещей.
- А я бы хотел поискать книги про волков, - добавил Клаус, - последнее время меня увлекает тема диких животных Северной Америки.
- Каги! - выкрикнула Солнышко, что означало: «Не забудьте взять для меня книгу с картинками!»
Судья Штраус улыбнулась.
- Приятно встретить молодежь, которая так любит читать, - сказала она. - Но сперва, пожалуй, стоит поискать подходящий рецепт, как вам кажется?
Дети согласились с ней и полчаса изучали поваренные книги, которые отбирала для них судья Штраус. По правде говоря, дети пришли в такое возбуждение оттого, что вместо дома Графа Олафа оказались в этой уютной библиотеке, что никак не могли сосредоточиться на кулинарной теме. Наконец Клаус нашел блюдо, которое показалось ему восхитительным и не требовало особых трудов.
- Послушайте-ка, - сказал он. - «Путтанеска». Итальянский соус для спагетти. Надо всего лишь потушить в масле оливки, каперсы, анчоусы, чеснок, нарубленную петрушку и томаты в кастрюльке и сварить отдельно макароны.
- Как будто легко, - согласилась Вайолет, и бодлеровские дети обменялись взглядами. А вдруг благодаря соседству с доброй судьей Штраус и ее библиотекой им удастся устроить себе приятную жизнь с такой же легкостью, что и приготовить итальянский соус для Графа Олафа?

Глава четвертая
Дети записали рецепт соуса на клочке бумаги, а судья Штраус была так добра, что сама отвела их на рынок и помогла купить необходимые продукты. Денег Граф Олаф оставил им не очень-то много, но они сумели закупить все, что требовалось. У одного уличного торговца они приобрели оливки, перепробовав все сорта и выбрав свои любимые. Они высмотрели в лавочке макароны затейливой формы и разузнали у хозяйки, сколько их пойдет на тринадцать человек (десять гостей Графа Олафа и они трое). И наконец, в супермаркете они купили чеснок - луковичное растение с острым вкусом; анчоусы - маленькие соленые рыбешки; каперсы - бутоны цветков ползучего кустарника с удивительным вкусом; и помидоры, которые на самом-то деле не овощи, как считает большинство людей, а фрукты. Детям пришло в голову, что уместно было бы приготовить десерт, и они добавили несколько пакетиков с пудинговой смесью. А вдруг, если они приготовят вкусный обед, Граф Олаф немного подобреет?
- Спасибо вам огромное за то, что помогли нам с покупками, - сказала Вайолет, когда они все вместе возвращались домой. - Не знаю, что бы мы без вас делали.
- Вы мне кажетесь весьма сообразительными молодыми людьми, - ответила судья Штраус. - Полагаю, вы бы и сами что-нибудь да придумали. Но меня по-прежнему удивляет, что Граф Олаф велел вам приготовить такой огромный обед. Ну вот мы и пришли. Пойду разбирать свои покупки. Надеюсь, вы скоро опять придете и возьмете у меня книжки.
- Завтра? - быстро отозвался Клаус. - Можно, мы придем завтра?
- Почему бы и нет? - Судья Штраус улыбнулась.
- Я и выразить не могу, как мы ценим ваше приглашение, - произнесла Вайолет, старательно подбирая слова. С тех пор как их добрые родители умерли, а Граф Олаф так мерзко с ними обходился, дети отвыкли от доброго обращения и теперь не знали - должны ли они как-то отплатить за это. - Завтра, до того как выбирать книги, мы с Клаусом с радостью поможем вам по хозяйству. Солнышко, правда, слишком мала для работы, но мы и для нее что-нибудь придумаем.
Судья Штраус улыбнулась всем троим, но глаза ее оставались печальными. Она положила руку Вайолет на голову, и впервые за последнее время Вайолет стало спокойнее на душе.
- Это не обязательно, - сказала судья Штраус. - Я всегда буду рада видеть вас у себя.
С этими словами она повернулась и исчезла в дверях. А бодлеровские сироты, поглядев с минуту ей вслед, вошли в свой дом.
Почти всю вторую половину дня Вайолет, Клаус и Солнышко готовили соус соответственно рецепту. Вайолет прожарила в масле чеснок и накрошила анчоусы, Клаус очистил от кожицы помидоры и вынул косточки из оливок. Солнышко колотила по кастрюле деревянной ложкой, распевая довольно монотонную песенку, которую сочинила сама. И все трое почувствовали себя уже не такими несчастными, как все то время, что они жили у Графа Олафа. Запахи готовящейся пищи часто действуют успокоительно, и в кухне делалось все уютнее по мере того, как соус с бульканьем томился на плите, что на кулинарном языке означает «кипел на медленном огне». Дети вспоминали разные приятные события из своей жизни с родителями, говорили о судье Штраус, которую дружно признали замечательной соседкой, и мечтали о том, как много времени будут проводить в ее библиотеке. Разговаривая, они помешивали и пробовали шоколадный пудинг.
В тот момент, когда они ставили пудинг в холодильник, чтобы остудить, все трое услышали, как дверь с гулким грохотом распахнулась... и думаю, мне не нужно объяснять, кто вернулся домой.
- Сироты! - заорал Граф Олаф. - Эй, сироты! Где вы?!
- На кухне, Граф Олаф! - отозвался Клаус. - Обед почти готов.
- Советую поторопиться. - Граф Олаф вошел в кухню и уставил на них взгляд своих неестественно блестящих глаз. - Моя труппа будет вот-вот, и они очень голодны. А где ростбиф?
- Мы не делали ростбифа, - сказала Вайолет. - Мы приготовили соус «путтанеска».
- Как? Нет ростбифа?!
- Вы не написали, что хотите именно ростбиф, - возразил Клаус.
Граф Олаф одним движением скользнул в их сторону и сейчас, вблизи, показался им еще выше. Глаза его заблестели еще сильнее, от гнева бровь с одной стороны задралась кверху.
- Согласившись усыновить вас, - прошипел он, - я стал вашим отцом и как отец не потерплю непослушания. Я требую, чтобы вы подали мне и моим гостям ростбиф!
- Но у нас его нет! - выкрикнула Вайолет. - Мы сделали соус!
- Нет! Нет! Нет! - прокричала Солнышко.
Граф Олаф перевел взгляд вниз, на Солнышко, которая так неожиданно издала осмысленные звуки. С каким-то нечеловеческим ревом он схватил ее костлявой рукой и поднял вверх, так что она очутилась на уровне его глаз. Нечего и говорить, она так перепугалась, что тут же заплакала и даже не попыталась укусить державшую ее руку.
- Немедленно отпусти ее, гад! - закричал Клаус. Он подпрыгнул, пытаясь вырвать девочку из графской лапы, но тот держал ее так высоко, что Клаусу было не достать. Граф Олаф взглянул с высоты своего роста на Клауса и улыбнулся отвратительной улыбкой, обнажив все зубы. Он поднял плачущую Солнышко еще выше, и казалось, вот-вот разожмет пальцы, но тут в соседней комнате раздался взрыв смеха.
- Олаф! Где Олаф?! - послышались голоса.
Граф Олаф помедлил, продолжая держать девочку на вытянутой вверх руке, а тем временем члены труппы начали стекаться в кухню. Вскоре они совсем заполонили ее - сборище личностей самого странного вида, разного роста и конфигурации. Лысый человек с очень длинным носом, одетый в длинный черный балахон. Две женщины, чьи лица, покрытые ярко-белой пудрой, делали их похожими на привидения. Вслед за женщинами показался человек с очень длинными тощими руками, которые оканчивались крюками вместо пальцев. Одно создание отличалось неимоверной толщиной, и даже не разобрать было - мужчина это или женщина. А позади в дверях маячили какие-то не менее страшные фигуры.
- А-а-а, ты тут, Олаф! - воскликнула одна из женщин с белым лицом. - Что это ты делаешь?
- Да просто призываю к порядку своих сирот, - отозвался Граф Олаф. - Я им велел приготовить обед, а они сделали только омерзительный соус.
- Правильно, детей нельзя баловать, - поддакнул человек с крюками вместо рук. - Их надо научить слушаться старших.
Длинный лысый тип уставился на детей:
- Это те богатые дети, про которых ты мне рассказывал?
- Да, - ответил Граф Олаф. - Они такие противные, что я до них дотронуться не могу.
С этими словами он опустил все еще хнычущую Солнышко на пол, и Вайолет с Клаусом вздохнули с облегчением, радуясь, что он не уронил ее с такой высоты.
- И я тебя ничуть не виню за это, - проговорил кто-то в дверях.
Граф Олаф хорошенько обтер ладони одна об другую, как будто держал до сих пор не маленькую девочку, а что-то отвратительное.
- Ладно, хватит разговоров, - сказал он. - Наверное, мы все-таки съедим их обед, хоть он и никуда не годится. Все за мной в столовую! Сейчас выпьем вина, и когда эти щенки подадут свою стряпню, нам уже будет наплевать - ростбиф это или не ростбиф.
- Урра! - заорали несколько человек, и труппа двинулась из кухни вслед за Графом Олафом. На детей никто и не смотрел, кроме лысого. Тот задержался и пристально поглядел Вайолет в глаза.
- Недурна, - сказал он, взяв ее за подбородок шершавыми пальцами. - Я бы на твоем месте постарался не сердить Графа Олафа, а то ведь он может испортить твою смазливую мордашку.
Вайолет содрогнулась, а лысый с визгливым смехом последовал за остальными.
Бодлеровские дети остались на кухне одни. Они тяжело дышали, как будто только что пробежали большое расстояние. Солнышко продолжала хныкать, а Клаус вдруг обнаружил, что и у него глаза на мокром месте. Не плакала только Вайолет, но она дрожала от страха и омерзения (что означает «неприятная смесь страха и отвращения»). Несколько секунд они не могли произнести ни слова.
- Какой ужас, - наконец выдавил из себя Клаус. - Что мы будем делать, Вайолет?
- Не знаю, - ответила она. - Я боюсь.
- Я тоже.
- Бу-у-у! - выкрикнула вдруг Солнышко, перестав плакать.
- Обед давайте! - заорали из столовой, и члены труппы принялись ритмично, все враз, колотить по столу, что, как известно, в высшей степени невоспитанно.
- Несем скорей путтанеску, - решил Клаус, - а то неизвестно, что Граф Олаф с нами сделает.
Вайолет вспомнила, что сказал ей лысый, и кивнула. Они посмотрели на кастрюлю с кипящим соусом: пока они его готовили, он выглядел таким симпатичным, но сейчас им померещилось, что перед ними чан с кровью. Оставив Солнышко в кухне, они вошли в столовую. Клаус нес миску с макаронами затейливой формы, а Вайолет - кастрюльку с соусом и большую разливательную ложку. Актеры болтали и гоготали, не переставая пили вино и никакого внимания не обращали на бодлеровских детей, когда те обходили стол и накладывали им по очереди еду. У Вайолет даже заболела правая рука, так она устала держать тяжелую поварешку. Она подумала, не переложить ли ей ложку в левую руку, но из-за того, что была правшой, побоялась, что левой прольет соус и опять обозлит Графа Олафа. Глядя в отчаянии на полную тарелку Графа Олафа, она вдруг пожалела, что не купила на рынке яду и не положила его в соус. Наконец они всех обслужили и улизнули на кухню. Они слушали, как дико, грубыми голосами гогочут Граф Олаф и его гости, и без всякого аппетита ковыряли макароны в своих тарелках. Они чувствовали себя такими несчастными, что им не хотелось есть.
Вскоре олафовские друзья снова принялись ритмично колотить по столу, и дети пошли в столовую убирать со стола, а после подали шоколадный пудинг. Очевидно было, что Граф Олаф с актерами изрядно напились, и теперь они сидели, обмякнув и навалившись на стол, и гораздо меньше болтали. Под конец они с трудом поднялись и всей гурьбой прошествовали через кухню к выходу, даже не обернувшись. Граф Олаф оглядел кухню, уставленную грязной посудой.
- Поскольку вы еще не удосужились вымыть посуду, - сказал он, - сегодня вы освобождаетесь от присутствия на спектакле. Но зато после уборки - чтоб сразу по кроватям.
Клаус все это время стоял, опустив глаза, чтобы не выдать своего возбуждения, но тут не сдержался.
- Вы хотите сказать - сразу в кровать! - закричал он. - Вы нам дали одну кровать на троих!
Театральные гости при этой вспышке застыли на месте и только переводили взгляд с Клауса на Графа Олафа, выжидая, что за этим последует. Граф Олаф вздернул бровь, в глазах его появился особый блеск, но голос был спокоен.
- Хотите еще одну кровать - идите завтра в город и купите.
- Вы отлично знаете, что у нас нет денег, - возразил Клаус.
- Нет, есть. - Граф Олаф повысил голос. - Вы унаследовали огромное состояние.
Клаус вспомнил, что говорил мистер По:
- Но этими деньгами нельзя пользоваться, пока Вайолет не достигнет совершеннолетия.
Граф Олаф побагровел. Какую-то секунду он молчал. А затем одним молниеносным движением нагнулся и ударил Клауса по лицу. Клаус упал и увидел прямо перед собой глаз, вытатуированный на щиколотке у Олафа. Очки у Клауса соскочили с носа и отлетели в угол комнаты. Левая щека, по которой ударил Граф Олаф, горела. Актеры захохотали, а некоторые зааплодировали, как будто Граф Олаф совершил невесть какой доблестный, а не достойный презрения поступок.
- Пошли, друзья, - скомандовал Олаф, - а то опоздаем на собственный спектакль.
- Насколько я тебя знаю, Олаф, - проговорил человек с крюками, - уж ты что-нибудь придумаешь, чтоб добраться до бодлеровских денежек.
- Поглядим, - только и ответил Граф Олаф, но глаза его вновь загорелись тем особым блеском, что стало ясно - у него уже родилась какая-то идея.
С грохотом захлопнулась входная дверь за Олафом и его жуткими друзьями, и дети остались на кухне одни. Вайолет опустилась на колени и крепко обняла Клауса, чтобы подбодрить его. Солнышко сползала за очками и подала их ему. Клаус заплакал, правда не столько от боли, сколько от бессильной ярости при мысли об их ужасном положении. Вайолет и Солнышко тоже залились слезами и плакали все то время, что мыли посуду, тушили свечи в столовой, раздевались и укладывались спать - Клаус на кровати, Вайолет на полу, а Солнышко на подушке из занавески. Светила луна, и если бы кто-то заглянул снаружи в окно спальни, то увидел бы троих детей, тихонько плакавших всю ночь напролет.

Глава пятая
Если только вас всю жизнь не сопровождало какое-то особое везение, вам наверняка приходилось хоть раз испытывать что-то такое, что заставляло вас плакать. И если только не то же особое везение, вы знаете: если поплакать подольше и послаще, это поможет и вы почувствуете себя гораздо лучше, даже когда обстоятельства нисколечко не изменились. Так было и с бодлеровскими сиротами. Проплакав всю ночь, наутро они почувствовали, будто какая-то тяжесть свалилась у них с плеч.
Разумеется, дети понимали, что положение их остается ужасным, но им показалось, что они способны его поправить.
В утренней записке им приказывалось наколоть дров на заднем дворе. И пока Вайолет с Клаусом махали топорами, раскалывая поленья, они обсуждали возможный план действий. Солнышко тем временем задумчиво жевала щепку.
- Совершенно ясно, - Клаус потрогал безобразный синяк на щеке - след олафовского удара, - здесь мы оставаться не можем. Я бы лучше рискнул жить на улице, чем в этом чудовищном месте.
- Да, но кто знает - какие несчастья могут приключиться с нами на улице? - запротестовала Вайолет. - Здесь у нас хоть крыша над головой.
- Лучше бы родители разрешили нам пользоваться деньгами сейчас, а не когда ты вырастешь, - заметил Клаус. - Мы бы тогда купили замок и жили в нем, а снаружи его охраняла бы вооруженная стража, чтобы туда не проник Граф Олаф со своей труппой.
- Я бы устроила себе большую мастерскую для изобретений, - мечтательно подхватила Вайолет. Она с размаху опустила топор и расколола полено ровнехонько пополам. - Там были бы всякие механизмы, блоки, проволоки и сложная компьютерная система.
- А я завел бы большую библиотеку, - добавил Клаус. - Такую же, как у судьи Штраус, только огромнее.
- Бу-у-гу-у! - крикнула Солнышко, что, видимо, означало: «А у меня было бы много вещей для кусания».
- Но пока что надо найти выход из нашего трудного положения, - заключила Вайолет.
- Может, судья Штраус усыновит нас? - мечтательно произнес Клаус. - Она ведь говорила, что всегда будет нам рада.
- Она имела в виду - приходить в гости или брать книги, - объяснила Вайолет, - а не жить.
- Но, может, ей все объяснить и она согласится усыновить нас? - предположил Клаус, но Вайолет видела, что он и сам на это не очень надеется. Чтобы усыновить чужих детей, требуется принять серьезное решение, под влиянием минуты это не делается. Уверен, что у вас возникало порой желание, чтобы вас растил кто-нибудь другой, а не те, кто вас растит. Но в глубине души сознаешь, что шансов на это очень мало.
- Я думаю, надо повидать мистера По, - решила Вайолет. - Он ведь сказал, когда оставлял нас здесь, что его можно найти в банке, если у нас будут вопросы.
- Но у нас к нему не вопросы, - возразил Клаус, - у нас жалоба.
Он вспомнил, как мистер По приближался к ним по берегу, чтобы сообщить свою ужасную новость. И хотя пожар произошел не по вине мистера По, Клаусу все равно не хотелось его видеть: он боялся услышать от него еще что-нибудь плохое.
- Больше нам, по-моему, не к кому обратиться, - сказала Вайолет. - На мистере По лежит забота о наших делах, и, если б он знал, как ужасно ведет себя Граф Олаф, уверена, он забрал бы нас отсюда.
Клаус представил себе, как приезжает мистер По, сажает их троих к себе в машину и отвозит куда-нибудь в другое место, - и у него в душе зашевелилась надежда. Где угодно будет лучше, только не здесь.
- Ладно, - согласился он, - вот расколем все поленья и отправимся в банк.
План этот вселил в них бодрость, и они с поразительной быстротой замахали топорами. Скоро они покончили с дровами и собрались идти в банк. Они помнили, как Граф Олаф сказал, что у него есть план города. Они поискали-поискали, но не нашли никакой карты и решили, что она, должно быть, в башне, куда им вход запрещен. Итак, без всяких указаний, дети пустились в путь в поисках квартала, где расположены банки, надеясь отыскать мистера По.
Пройдя мясной квартал, потом цветочный, затем антикварный, дети попали в банковский и задержались около фонтана Финансовой Победы. Банковский квартал представлял собой несколько широких улиц с большими мраморными зданиями по обеим сторонам - и все это были банки. Сперва дети зашли в Надежный банк, затем в Верные Сбережения и Ссуды, потом в Подсобные Финансовые Услуги и везде осведомлялись о мистере По. Наконец секретарша в Подсобных Услугах сообщила, что, по ее сведениям, мистер По служит в Управлении Денежными Штрафами, дальше по улице. Управление оказалось обыкновенным, ничем не примечательным зданием, но внутри него детей просто ошеломила сутолока и суета: множество людей носилось по большому залу, где глухо раздавалось эхо их шагов. Наконец они спросили у привратника в форме, туда ли они попали - им надо поговорить с мистером По, и привратник провел их в большой офис без окон, заставленный многочисленными картотеками.
- Как, это вы? Добрый день. - В голосе мистера По прозвучало удивление.
Стол перед ним был завален скучными на вид, но явно важными бумагами. Тут же в окружении трех телефонов со сверкающими огоньками стояла в рамке небольшая фотография жены и двух его противных сыновей. - Заходите, пожалуйста.
- Спасибо. - Клаус пожал руку мистеру По, и дети уселись в большие удобные кресла.
Мистер По хотел что-то сказать, но тут же закашлялся в платок.
- Я очень занят сегодня, - наконец выговорил он. - Мне совершенно некогда. В другой раз вам придется сперва зайти и предупредить, когда вы намереваетесь быть в этом районе, тогда я постараюсь высвободить время и свожу вас позавтракать.
- Это было бы очень приятно, - сказала Вайолет. - Извините, что не предупредили заранее, но дело у нас очень срочное.
- Граф Олаф - сумасшедший, - выпалил Клаус без обиняков. - Мы не можем там оставаться.
- Он ударил Клауса по лицу. Видите синяк?
Но как раз в этот момент громко и противно зазвонил один из телефонов.
- Простите, - сказал мистер По и взял трубку.
- Что? Да. Да. Да. Да. Нет. Благодарю вас. - Он положил трубку и посмотрел на Бодлеров так, будто уже забыл про их присутствие.
- Простите, - повторил он, - так о чем мы говорили? Ах да, о Графе Олафе. Жаль, что у вас на первых порах сложилось о нем неблагоприятное впечатление.
- Он дал нам на всех одну кровать, - сказал Клаус.
- Он заставляет нас делать тяжелую работу.
- Он пьет слишком много вина.
- Прошу прощения, - прервал их мистер По, так как зазвонил другой телефон. - По слушает. Семь. Семь. Семь. Семь. Шесть с половиной. Семь. Не за что. - Он положил трубку и быстро записал что-то на одном из листов. Затем поднял голову. - Извините, что вы говорили про Графа Олафа? Поручает вам работу? Что же тут плохого?
- Он обращается к нам - «сироты».
- У него жуткие друзья.
- Он все время спрашивает про наши деньги.
- Пу-у-ух! - Это, естественно, произнесла Солнышко.
Мистер По поднял кверху ладони, показывая, что услышал достаточно.
- Дети, дети, - сказал он, - дайте себе время привыкнуть к новому дому. Ведь вы живете там всего несколько дней.
- Достаточно, чтобы понять, какой плохой человек Граф Олаф, - заявил Клаус.
Мистер По вздохнул и посмотрел на каждого из детей по очереди. Выражение лица у него было доброе, но он явно не очень-то верил их словам.
- Знакомо вам латинское выражение: «In loco parentis»? <Выражение означает букв. «на месте родителей» (loco - место). Но в английском «loco» еще и сокращение от «locomotive». Клаус ошибся.> - спросил он.
Вайолет и Солнышко дружно повернулись к брату. Как главный книгочей, только он мог знать и книжные иностранные слова.
- Что-то насчет поездов? - высказал предположение Клаус.
Может быть, мистер По хочет увезти их поездом к другому родственнику? Но мистер По покачал головой.
- «In loco parentis» значит «выполняющий роль родителей», - объяснил он. - Это юридический термин, и он как раз применим к Графу Олафу. Теперь вы находитесь на его попечении, и он волен воспитывать вас любыми подходящими, с его точки зрения, методами. Жаль, что ваши родители не приучили вас к домашнему труду, что вы не видели их пьющими вино, что их друзья нравились вам больше друзей Графа Олафа, но ко всему этому придется привыкать, так как ваш опекун действует in loco parentis. Вы поняли?
- Но ведь он ударил моего брата! - не выдержала Вайолет. - Взгляните на его лицо!
Но как раз в эту минуту мистер По достал из кармана платок и начал в него кашлять, и кашлял так долго и так громко, что скорее всего не расслышал ее слов.
- Что бы ни делал Граф Олаф, - мистер По устремил взгляд на одну из лежавших перед ним бумаг и обвел кружочком какую-то цифру, - он действовал по родительскому праву, и я тут ничего не могу поделать. Ваши деньги надежно охраняются мною и банком, но воспитательная методика - его личное дело. А теперь мне неприятно удалять вас с излишней поспешностью, но у меня очень много работы.
Поскольку ошеломленные дети продолжали сидеть, мистер По поднял на них глаза и откашлялся:
- «Излишняя поспешность» означает...
- Что вы нам ничем не поможете, - докончила Вайолет. Она вся дрожала от гнева и разочарования. На столе опять зазвонил один из телефонов, поэтому она встала и вышла из комнаты, а за ней последовал Клаус, неся на руках Солнышко. Они прошествовали через холл и, выйдя из банка, остановились в нерешительности.
- Что же нам делать дальше? - грустно проговорил Клаус.
Вайолет подняла глаза к небу. Ей так хотелось изобрести что-нибудь такое, что помогло бы им оказаться далеко-далеко отсюда.
- Уже поздновато, - сказала она. - Пожалуй, лучше вернуться назад, а придумать что-нибудь еще завтра утром. Сейчас можно заглянуть по дороге к судье Штраус.
- Ты же говорила, что она нам не поможет, - возразил Клаус.
- Мы не за помощью зайдем, а за книгами.
Очень полезно с детства знать разницу между словами «буквально» и «фигурально». Если что-то происходит в буквальном смысле, оно происходит на самом деле, а «фигурально» означает, что вы чувствуете себя так, как будто это происходит на самом деле. Если сказать, что вы запрыгали от радости в буквальном смысле, значит, вы действительно подпрыгиваете на месте, так вы радуетесь. А если говорится, что вы в фигуральном смысле прыгаете от радости, значит, у вас такое чувство, что вы могли бы запрыгать, но экономите силы для чего-нибудь другого. Бодлеровские сироты побрели назад и, не заходя в дом Графа Олафа, позвонили в дверь к судье Штраус, которая провела их в дом и позволила рыться в библиотеке. Вайолет взяла несколько книг про механические изобретения, Клаус взял несколько штук про волков, а Солнышко нашла книжку с большим количеством картинок с изображением зубов.
Дома они направились прямо к себе в комнату, забрались все вместе на единственную кровать и погрузились в чтение, забыв обо всем на свете. Фигурально они спаслись от Графа Олафа и своего горького существования. Они, конечно, не спаслись от этого в буквальном смысле, они по-прежнему находились в доме Графа Олафа, ничем не защищенные от его злобной воспитательной методики in loco parentis, что, как вы помните, означает «по родительскому праву». Но, предавшись своему любимому занятию, дети начисто забыли о своих бедах, как будто беды эти перестали существовать. Разумеется, они никуда не делись, но в конце утомительного безысходного дня им и этого хватило. Они читали каждый свою книжку, и у них крепла надежда, что скоро их фигуральное спасение превратится в буквальное.

Глава шестая
Наутро, когда дети, пошатываясь со сна, вошли в кухню, они вместо записки от Графа Олафа нашли там его самого.
- Доброе утро, сироты, - приветствовал он их. - Овсяная каша вас уже ждет. Дети уселись за кухонный стол и с опаской уставились в миски. Если бы вы знали (Графа Олафа и он бы вдруг подал вам заранее приготовленный завтрак, вы бы тоже боялись: а нет ли в каше чего-нибудь страшного: отравы, например, или толченого стекла. Но вместо того или другого Вайолет,
Клаус и Солнышко увидели, что на кашу сверху насыпана свежая малина. Со времени гибели родителей бодлеровские дети ни разу не ели малины, хотя как раз ужасно ее любили.
- Спасибо, - осторожно проговорил Клаус, достав одну ягоду и разглядывая ее. А что если это ядовитые ягоды и только выглядят красиво? Граф Олаф заметил, с каким недоверием Клаус рассматривает малину, улыбнулся и выхватил одну ягоду из миски у Солнышка. Затем, переводя взгляд с одного на другого, забросил ее себе в рот и съел.
- Разве малина не восхитительна? Когда я был в вашем возрасте, это были мои любимые ягоды.
Вайолет попыталась представить себе Графа Олафа подростком, но не смогла. Эти блестящие глаза, костлявые руки, зловещая улыбка - все это бывает только у взрослых. Несмотря на страх перед ним, Вайолет все-таки взяла ложку в правую руку и принялась за еду. Ведь поел же Граф Олаф и кашу, и ягоды, может, там и вправду нет отравы. Кроме того, она очень проголодалась. Клаус тоже начал есть, а Солнышко вообще успела размазать кашу с малиной по всему личику.
- Вчера мне звонили, - продолжал Граф Олаф. - Мистер По рассказал, что вы приходили к нему.
Дети переглянулись. Они рассчитывали, что посещение будет строго конфиденциальным, то есть «останется их с мистером По тайной и эта тайна не будет выболтана Графу Олафу».
- Мистер По сказал, что вам, оказывается, нелегко приспособиться к тем условиям жизни, которые я вам так любезно обеспечил. Мне огорчительно это слышать.
Дети посмотрели на Графа Олафа. Выражение его лица было серьезным, как будто он и в самом деле огорчен, но в глазах при этом бегали огоньки, какие бывают, когда говорят не всерьез.
- Да? - отозвалась Вайолет. - Зря мистер По вас побеспокоил.
- Я рад, что он позвонил, - возразил Граф Олаф, - я хочу, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома, я же теперь ваш отец.
Дети слегка вздрогнули - они с грустью вспомнили своего доброго отца, глядя на сидевшую напротив никудышную замену.
- В последнее время, - продолжал Граф Олаф, - я очень нервничал из-за выступлений моей труппы и, боюсь, вел себя несколько отчужденно.
Слово «отчужденно», само по себе просто замечательное, совершенно не подходило для передачи манеры обращения Графа Олафа с детьми. Вести себя отчужденно означает «неохотно общаться с другими людьми». Скажем, стоит на вечеринке в углу и не желает ни с кем разговаривать. Но оно неприменимо к тому, кто выдал одну кровать на троих, заставляет выполнять трудную работу и отвешивает пощечину ребенку. Для таких людей найдется много определений, но слова «отчужденный» среди них нет. Клаус чуть не рассмеялся, услышав такое неуместное употребление этого слова. Но поскольку на лице у него все еще красовался синяк, он удержался от смеха.
- Поэтому, чтобы вы скорее привыкли на новом месте, я хочу взять вас в мой следующий спектакль.
- Какое же мы примем в нем участие? - поинтересовалась Вайолет. После всех трудных заданий Графа Олафа ей совсем не улыбалось делать что-то еще в том же роде.
- Значит, так, - глаза у Графа Олафа заблестели еще ярче, - пьеса называется «Удивительная свадьба», написал ее великий драматург Аль Функут. Мы дадим только одно представление - в эту пятницу вечером. Пьеса эта про одного очень храброго и очень умного человека, и его играю я. В финале он женится на молодой красивой женщине, которую любит. Толпа присутствующих ликует. Ты, Клаус, и ты, Солнышко, будете ликовать в толпе.
- Но мы будем гораздо ниже остальных, - сказал Клаус. - Не покажется ли это публике странным?
- Вы будете изображать двух карликов на свадьбе, - терпеливо разъяснил Олаф.
- А что буду делать я? - спросила Вайолет. - Я умею обращаться с инструментами и могла бы помочь вам устанавливать декорации.
- Декорации? Ни в коем случае! - воскликнул Граф Олаф. - Чтоб такая хорошенькая девочка работала за кулисами - это никуда не годится.
- А я бы с большим удовольствием, - настаивала Вайолет.
Бровь у Графа Олафа поползла вверх, и бодлеровские сироты сразу узнали этот признак гнева. Но бровь тут же опустилась, - видимо, он заставил себя сохранять спокойствие.
- Нет, у меня для тебя есть важная роль на сцене. Ты будешь играть молодую женщину, на которой я женюсь.
Вайолет почувствовала, как каша с малиной закрутилась у нее в животе. То, что Граф Олаф объявил себя их отцом и действовал по родительскому праву, было уже достаточно скверно, но представить себе Олафа своим мужем, пусть даже в спектакле, было еще того хуже.
- Это очень важная роль, - рот его искривился в каком-то подобии улыбки, но улыбка вышла неубедительной, - хотя по роли ты произносишь только одно слово «да», когда судья Штраус спрашивает тебя, согласна ли ты взять меня в мужья.
- Судья Штраус? - удивилась Вайолет. - При чем тут она?
- Она согласилась сыграть роль судьи. - Из-за спины у Графа Олафа за детьми пристально следил один из многочисленных глаз, нарисованных на стенках кухни. - Я попросил судью Штраус принять участие в спектакле, потому что хотел проявить не только лучшие отцовские, но и добрососедские чувства.
- Граф Олаф... - начала Вайолет и замолчала. Ей хотелось попытаться убедить опекуна не брать ее на роль невесты, но она боялась рассердить его. - Отец, я не уверена, что способна играть профессионально. Я бы не хотела опозорить ваше доброе имя и имя Аль Функута. А кроме того, в ближайшие недели я буду трудиться над своими изобретениями... и учиться готовить ростбиф, - быстро добавила она, вспомнив, как он бушевал по поводу обеда.
Граф Олаф протянул свою паучью лапу и взял Вайолет за подбородок.
- Нет, ты будешь участвовать в представлении, - сказал он, пристально глядя ей в глаза. - Я бы предпочел, чтобы ты сделала это добровольно, но, как вам, кажется, объяснил мистер По, я могу заставить тебя, и тебе придется послушаться.
Острые грязные ногти слегка царапнули ей подбородок, и Вайолет вздрогнула. В комнате стояла мертвая тишина, когда наконец Граф Олаф отпустил Вайолет, выпрямился и вышел, не сказав больше ни слова. Бодлеровские дети молча прислушивались к тяжелым шагам на лестнице, которая вела в башню и куда им не полагалось ходить.
- Ладно, - нерешительно произнес Клаус, - вроде ничего страшного не будет, если мы примем участие в спектакле. Видно, для него это очень важно, а мы ведь хотим расположить его к себе.
- Он что-то задумал, - возразила Вайолет.
- Ягоды не были отравлены, как ты думаешь? - обеспокоенно спросил Клаус.
- Нет, - ответила Вайолет. - Олаф охотится за нашим состоянием. Ему невыгодно нас убивать.
- А чем выгодно, чтобы мы играли в его дурацкой пьесе?
- Не знаю. - Вайолет встала и с несчастным видом принялась мыть миски из-под овсянки.
- Хорошо бы узнать побольше про закон наследования, - заметил Клаус. - Ручаюсь, что у Графа Олафа уже готов план, как отнять у нас деньги, только непонятно, в чем он состоит.
- Можно бы спросить у мистера По, - неуверенно проговорила Вайолет. Клаус, стоя рядом, вытирал миски. - Он знает всякие латинские юридические выражения.
- Ну да, а потом он опять позвонит Графу Олафу, и тот поймет, что мы что-то затеяли против него, - запротестовал Клаус. - Может, поговорить с судьей Штраус? Она должна все знать про законы.
- Но она олафовская соседка, - возразила Вайолет, - и может упомянуть в разговоре с ним, что мы ее спрашивали.
Клаус снял очки с носа, что обычно делал, когда усиленно думал.
- Тогда как же нам узнать про законы без ведома Олафа?!
- Каги! - неожиданно выкрикнула Солнышко. Вполне вероятно, она имела в виду что-то вроде «Вытрите же мне наконец лицо!», но Вайолет и Клаус воззрились друг на друга. Книги! Оба подумали об одном и том же: наверняка у судьи Штраус имеется книга про закон наследования.
- Граф Олаф не оставил на сегодня никаких заданий, - сказала Вайолет, - и мы спокойно можем пойти в библиотеку к судье Штраус.
Клаус улыбнулся:
- Верно. И знаешь, сегодня я, пожалуй, не стану брать книг про волков.
- А я про машиностроение, - добавила Вайолет. - Я лучше почитаю про наследование.
- Ну так пошли, - поторопил Клаус. - Судья Штраус звала нас в ближайшее время, так что не будем проявлять отчужденность.
Вспомнив, как не к месту Граф Олаф недавно употребил это слово, бодлеровские дети покатились со смеху, даже Солнышко, хотя ее словарный запас был пока весьма ограничен. Они быстренько убрали чистую посуду в кухонные шкафчики, которые следили за ними своими нарисованными глазами. А затем побежали в соседний дом. До пятницы, дня спектакля, оставалось уже не много дней, и дети хотели как можно скорее докопаться, в чем состоит план Графа Олафа.

Глава седьмая
На свете есть множество книг самого разного типа, и это правильно, поскольку на свете есть множество людей разного типа и все хотят читать что-то на свой вкус. И скажем, люди, которые терпеть не могут истории про то, как с маленькими детьми приключаются всякие страшные вещи, должны немедленно отложить в сторону эту книгу. Но есть один тип книг, которые никто не любит читать, - это юридические книги. Эти книги отличаются тем, что они очень длинные, очень скучные и их очень трудно читать. В этом кроется одна из причин, по которой многие юристы зарабатывают кучу денег. Деньги тут являются стимулом, что в данном случае означает «денежное вознаграждение, призванное убедить вас делать то, чего делать не хочется», а именно читать длинные, скучные, трудные книги.
У бодлеровских детей стимул носил несколько иной характер: они хотели не заработать кучу денег, а помешать Графу Олафу сотворить с ними что-то ужасное для того, чтобы заграбастать кучу денег. Но даже и при таком стимуле просмотреть все юридические книги судьи Штраус оказалось делом весьма, весьма и весьма нелегким.
- Боже милостивый, - вырвалось у судьи Штраус, когда позже она вошла в библиотеку и увидела, что они читают. Ведь впустив их, она сразу же ушла на задний двор и занялась цветами, оставив детей одних в своей великолепной библиотеке. - А я-то думала, вас интересует машиностроение, животные Северной Америки и зубы. Вы уверены, что вам хочется читать эти толстые книги? Даже я не люблю их читать, а ведь я занимаюсь судебными делами.
- Да, - солгала Вайолет, - я нахожу их очень интересными.
- Я тоже, - поддержал ее Клаус. - Мы с Вайолет подумываем о юридической карьере, нам эти книги кажутся захватывающими.
- Ну хорошо, - сказала судья Штраус, - но Солнышку-то вряд ли они так интересны. Может, она не против помочь мне в саду.
- Уипи! - крикнула Солнышко, что означало «Да, я предпочитаю возиться в саду, а не сидеть и смотреть, как мои старшие маются над скучными книжками!»
- Хорошо, только, пожалуйста, последите, чтобы она не наелась земли. - Клаус передал Солнышко судье.
- Конечно послежу, - пообещала судья Штраус. - Совершенно ни к чему, чтобы она заболела перед спектаклем.
Вайолет с Клаусом переглянулись.
- Вас так волнует предстоящий спектакль? - робко спросила Вайолет.
Лицо судьи Штраус просияло.
- О да. Мне всегда хотелось играть на сцене, еще с той поры, как я была совсем девочкой. И вот сейчас, благодаря Графу Олафу, я получила возможность исполнить свою мечту. А вас разве не волнует, что вы станете частичкой театра?
- Да, наверное, - ответила Вайолет.
- Ну разумеется. - И судья Штраус с сияющими глазами и с Солнышком на руках покинула библиотеку, а Клаус и Вайолет со вздохом поглядели друг на друга.
- Она помешана на театре, - проговорил Клаус, - она ни за что не поверит, будто Граф Олаф замышляет что-то дурное.
- Она в любом случае нам не поможет, - мрачно заметила Вайолет. - Она ведь судья, начнет вроде мистера По твердить про родительское право.
- Значит, обязательно надо найти юридическую причину, чтобы представление не состоялось, - решительно заявил Клаус. - Нашла ты что-нибудь в своей книге?
- Ничего полезного. - Вайолет взглянула на клочок бумаги, на котором делала заметки. - Пятьдесят лет назад одна женщина оставила огромную сумму денег своей ручной кунице, а трем сыновьям - ничего. Сыновья, чтобы деньги достались им, пытались доказать, что мать была не в своем уме.
- И чем кончилось дело? - поинтересовался Клаус.
- Кажется, куница сдохла, но я не вполне уверена. Надо посмотреть в словаре значение некоторых слов.
- Вряд ли это имеет отношение к нам, - заметил Клаус.
- А может, Граф Олаф хочет доказать, что это мы не в своем уме, и таким образом получить деньги? - высказала предположение Вайолет.
- Но зачем для доказательства этого надо заставлять нас играть в «Удивительной свадьбе»?
- Не знаю, - призналась Вайолет. - Я зашла в тупик. А ты что нашел?
- Примерно во времена твоей женщины с куницей, - Клаус перелистывал толстенную книгу, - группа актеров играла в постановке шекспировского «Макбета», и все актеры были без костюмов.
Вайолет покраснела:
- Ты хочешь сказать - они были голые? На сцене?
- Совсем недолго. - Клаус улыбнулся. - Явилась полиция и прекратила представление. Но это тоже нам мало может помочь. Просто интересно почитать.
Вайолет вздохнула:
- А может, Граф Олаф ничего такого не замышляет? Играть в его пьесе мне неохота, но, возможно, мы с тобой зря волнуемся? А вдруг Граф Олаф в самом деле пытается приучить нас к дому?
- Как ты можешь так говорить? - возмутился Клаус. - Ведь он ударил меня по лицу!
- Но каким образом он захватит наше состояние, если просто возьмет нас играть в спектакле? - сказала Вайолет. - У меня глаза уже устали читать книги, все равно толку никакого. Я иду помогать судье Штраус в саду.
Клаус смотрел вслед сестре, и им овладевало чувство безнадежности. До спектакля остались считанные дни, а он до сих пор не разгадал замыслов Графа Олаф а и тем более не придумал, как ему помешать.
До сих пор Клаус был убежден, что если будешь читать много книг, то сумеешь разрешить любую проблему. Сейчас он не так был в этом уверен.
- Эй, вы! - раздался голос у двери и разом вывел Клауса из задумчивости. - Меня послал за вами Граф Олаф. Вы должны немедленно вернуться домой.
Клаус повернул голову и увидел в дверях одного из членов олафовской труппы - того, что с крюками.
- Что ты тут в этой затхлой конуре делаешь? - произнес он скрипучим голосом и подошел к сидевшему на стуле Клаусу. Прищурив свои маленькие глазки, он прочел заглавие одной из книг: «Закон наследования и его истолкование». - Зачем ты ее читаешь? - спросил он резко.
- А вы как думаете - зачем? - огрызнулся Клаус.
- Сейчас я тебе скажу, что думаю. - Крюкастый положил один из крюков Клаусу на плечо. - Я думаю, тебя больше нельзя пускать сюда в библиотеку, во всяком случае до пятницы. Нам ни к чему, чтоб такой малявка, как ты, набрался ненужных идей. Говори, где твоя сестра и эта маленькая паршивка?
- В саду. - Клаус стряхнул с плеча крюк. - Идите за ними сами.
Актер нагнулся так близко, что черты его лица расплылись у Клауса перед глазами.
- Слушай меня внимательно, малявка. - Каждое слово вырывалось у него вместе с вонючим дыханием. - Единственно, почему Граф Олаф не разорвал вас на куски, так это потому, что еще не заполучил ваши денежки. Он оставляет вас в живых, пока не приведет в исполнение свой план. Но задай себе вопрос, книжный червяк: какой ему смысл сохранять вам жизнь после того, как он отберет у вас деньги? Что произойдет с вами тогда, как ты думаешь?
Ледяные мурашки побежали у Клауса по всему телу. Никогда в жизни он еще не испытывал такого страха. Руки и ноги у него затряслись, как в припадке. Губы не повиновались, и он издавал какие-то непонятные звуки вроде тех, что издавала Солнышко.
- А-а-а, - выдавил он из себя, - а-а-а...
- Когда наступит час, - произнес крюкастый ровным голосом, не обращая внимания на попытки Клауса, - Граф Олаф скорее всего отдаст тебя мне. Так что на твоем месте я бы вел себя повежливее. - Он распрямился и поднес свои крюки к самому лицу Клауса, свет от лампы падал теперь прямо на зловещие приспособления. - А сейчас, извини, я пошел за двумя другими сиротками.
Он вышел, и Клаус почувствовал, как обмякло все его тело. Ему захотелось посидеть и отдышаться. Но разум не позволил ему медлить. Оставались последние минуты, чтобы побыть в библиотеке, и, возможно, последний шанс, чтобы сорвать планы Графа Олафа. Но что делать? Прислушиваясь к тихим звукам разговора крюкастого с судьей Штраус, доносившимся из сада, Клаус отчаянно шарил взглядом по полкам, ища что-нибудь полезное. Наконец, когда к двери уже приближались шаги, Клаус высмотрел одну книгу и быстро схватил ее. Едва он успел сунуть ее себе за пазуху и заправить спереди рубашку, как крюкастый вошел в библиотеку, конвоируя Вайолет и неся Солнышко, которая безуспешно пыталась кусать его крюки.
- Иду, иду, - торопливо сказал Клаус и поскорее вышел из дома, чтобы актер не успел разглядеть его как следует. Он быстро пошел впереди, надеясь, что никто не заметит у него спереди бугра под рубашкой. А вдруг книга, которую он несет тайком, спасет им жизнь?

Глава восьмая
Клаус читал всю ночь напролет. Вообще-то он любил это делать. Раньше, когда родители были живы, Клаус обычно брал с собой в постель фонарик и, закрывшись с головой, читал, пока глаза у него не слипались. Бывало, что отец, придя утром будить Клауса, заставал его крепко спящим, с фонариком в одной руке и с книгой в другой. Но этой ночью обстоятельства, разумеется, были совсем другими.
Клаус стоял у окна и при свете луны, прищурившись, читал похищенную книгу.
Порой он бросал взгляд на сестер. Вайолет спала прерывистым сном, иначе говоря беспокойно металась на бугристой постели, а Солнышко забралась поглубже в свое гнездо из занавески, так что все вместе выглядело как кучка тряпья. Клаус ничего не сказал сестрам про книгу. Он не хотел подавать им ложную надежду, поскольку не был уверен, что книга поможет им выпутаться.
Книга была длинная, читалась с трудом, и Клаус все больше уставал по мере того, как ночь шла. Иногда глаза у него сами собой закрывались. Порой он ловил себя на том, что читает и перечитывает одну и ту же фразу. Читает и перечитывает. Читает и перечитывает. Но вдруг он вспоминал, как сверкали крюки у олафовского сообщника, ему представлялось, как они рвут его тело, тогда он мгновенно просыпался и читал дальше. Он нашел небольшой обрывок бумаги, разорвал его на полоски и стал закладывать важные места.
К тому времени как за окном чернота сделалась менее густой, предвещая скорый рассвет, Клаус знал уже все, что нужно было знать. С восходом солнца надежды его окрепли. Наконец, когда послышались первые птичьи голоса, Клаус на цыпочках прокрался к двери и тихонько приоткрыл ее, стараясь не будить беспокойно спящую Вайолет и Солнышко, скрывающуюся в ворохе тряпок. Он прошел на кухню, сел и стал ждать Графа Олафа.
Долго ему ждать не пришлось - вскоре послышалось громыхание башмаков вниз по башенной лестнице. Граф Олаф вошел в кухню и, увидев Клауса, сидящего за столом, оскалился, что в данном случае означало «улыбнулся фальшивой недружелюбной улыбкой».
- Привет, сирота, - сказал он. - Рано ты встал.
Сердце у Клауса забилось сильнее, но выглядел он хладнокровным, как будто снаружи его одевала невидимая броня.
- Я не спал всю ночь, - сказал он. - Я читал вот эту книгу. - Он выложил ее на стол. - Она называется «Матримониальное право». Из нее я узнал много интересного.
Граф Олаф достал уже бутылку вина, собираясь налить себе стаканчик перед завтраком, но, увидев книгу, отставил бутылку и сел.
- Слово «матримониальный», - продолжал Клаус, - означает «брачный».
- Без тебя знаю, что это слово значит, - прорычал Граф Олаф. - Где ты ее взял?
- Нашел в библиотеке у судьи Штраус. Но это неважно. А важно, что я разгадал ваши планы.
- Вот как? - Бровь у Графа Олафа поползла кверху. - Ив чем же они состоят, недоросток ты этакий?
Клаус игнорировал оскорбление и раскрыл книгу на одной из страниц с закладкой.
- «Брачные законы здесь очень просты, - прочел он вслух. - Необходимые условия следующие: присутствие судьи, утверждение „да“ со стороны невесты и жениха и подпись невесты на договоре той рукой, которой она обычно подписывает документы». - Клаус положил книгу на стол и выставил вперед палец. - Если моя сестра скажет «да» и подпишет бумагу в присутствии судьи Штраус, она окажется в законном браке с вами. Вашу пьесу надо назвать не «Удивительная свадьба», а «Опасная свадьба». Бы не в фигуральном смысле хотите жениться на Вайолет, а в буквальном! Свадьба эта не понарошку, а самая настоящая, накладывающая законные обязательства.
Граф Олаф расхохотался грубым хриплым смехом:
- Да ведь твоя сестра еще не достигла возраста, когда выходят замуж!
- Она может выйти замуж, если получит разрешение от своего законного опекуна, действующего по родительскому праву, - возразил Клаус. - Это я тоже прочитал. Вам меня не обмануть.
- А на что мне сдалось жениться законным образом на твоей сестре? Она, безусловно, очень мила, но такому мужчине, как я, ничего не стоит заполучить сколько угодно красивых женщин.
Клаус открыл страницу, заложенную в другом месте.
- «Законный муж, - прочитал он вслух, - получает право контролировать все деньги, принадлежащие его жене». - Клаус торжествующе посмотрел на Графа Олафа: - Вы хотите жениться на моей сестре, чтобы иметь право распоряжаться бодлеровским состоянием! Во всяком случае таков был ваш план. Но когда я передам эти сведения мистеру По, спектакль не будет показан, а вас посадят в тюрьму!
Глаза Графа Олафа загорелись особым блеском, но он продолжал улыбаться. И это было удивительно. Клаус полагал, что когда он выложит Графу Олафу свои догадки, тот придет в ярость и начнет бушевать. Ведь из-за какого-то соуса он впал в настоящее бешенство. И сейчас, когда разоблачены его замыслы, он должен был прийти в еще большее бешенство. Однако он преспокойно сидел напротив Клауса, как будто они беседовали о погоде.
- Да, выходит, ты меня вывел на чистую воду, - только и сказал Граф Олаф. - Наверное, ты прав: я отправляюсь в тюрьму, а вы все становитесь свободными. Ну, чего ж ты не бежишь к себе в комнату, не будишь сестер? Они, я думаю, с удовольствием послушают про то, как ты одержал надо мной победу и разоблачил мои козни.
Клаус вгляделся в Графа Олафа - тот продолжал ухмыляться, как будто только что отмочил удачную шутку. Отчего он не угрожал Клаусу от злости? Не рвал на себе волосы от разочарования? Не бежал за вещами, чтобы поскорее скрыться? Всё шло совсем не так, как рисовал себе Клаус.
- Хорошо, я пойду и расскажу все моим сестрам, - сказал он и пошел в спальню. Вайолет еще дремала, а Солнышко по-прежнему скрывалась под складками занавески. Сперва Клаус разбудил Вайолет.
- Я всю ночь не ложился и читал, - выпалил он на одном дыхании, едва сестра открыла глаза. - Я выяснил, что задумал Граф Олаф. Ты и судья Штраус и все присутствующие будут думать, что так надо по пьесе, а он женится на тебе по-настоящему. А раз он станет твоим мужем, он будет иметь право распоряжаться деньгами наших родителей, и тогда он от нас избавится.
- Как он сможет жениться на мне по-настоящему? - прервала его Вайолет. - Ведь это просто пьеса.
- Единственное условие для заключения брака в нашем городе, - объяснил Клаус, показывая сестре «Матримониальное право» на нужной странице, - это чтобы ты сказала «да» и подписала документ в присутствии судьи - в данном случае судьи Штраус!
- Но я еще не могу выходить замуж, мне только четырнадцать!
- Девочки до восемнадцати, - Клаус перелистнул несколько страниц, - могут выходить замуж с разрешения своего законного опекуна. А это - Граф Олаф.
- Нет, я не хочу, - закричала Вайолет. - Как же нам быть?
- Мы можем показать эту книгу мистеру По, и он наконец поверит нам, что Граф Олаф замышляет недоброе. Скорее одевайся, а я разбужу Солнышко, и мы поспеем к открытию банка.
Вайолет, которая по утрам обычно с трудом вставала и двигалась, кивнула, быстро вскочила и бросилась к картонному ящику за подходящей одеждой. А Клаус подошел к комку тряпок, чтобы разбудить младшую сестру.
- Солнышко, - позвал он ласково и положил руку туда, где должна была находиться голова.
Никто не отозвался. Клаус еще раз крикнул: «Солнышко» - и сдернул верхние складки шторы. «Сол...» - начал он и замер: под верхним слоем материи не было ничего, кроме той же занавески. Он раскопал все до дна, но сестры не нашел. «Солнышко!» - завопил он, оглядывая комнату. Вайолет выронила из рук платье и тоже принялась искать. Они смотрели во всех углах, под кроватью и даже в картонном ящике - Солнышко исчезла!
- Куда она подевалась? - встревоженно произнесла Вайолет. - На нее это не похоже.
- Бот именно, куда же она подевалась? - раздался позади них голос.
Дети быстро обернулись. В дверях стоял Граф Олаф, наблюдавший за их поисками. Глаза у него блестели больше обычного, и он по-прежнему ухмылялся, как будто только что удачно пошутил.

Глава девятая
- Да, - продолжал Граф Олаф, - в самом деле, странно - вдруг исчезает ребенок. Да еще такой маленький, беспомощный.
- Где Солнышко?! - закричала Вайолет. - Что вы с ней сделали?
Граф Олаф будто не слышал и продолжал как ни в чем не бывало:
- Но опять-таки чего только не увидишь странного. Бот, например, если вы оба выйдете со мной во двор, мы все увидим кое-что не вполне обычное.
Дети, не говоря ни слова, последовали за Графом Олафом и, пройдя через весь дом, вышли в заднюю дверь. Вайолет оглядела небольшой жалкий дворик, где не бывала с тех пор, как они с Клаусом кололи дрова. Кучка наколотых ими поленьев так и лежала нетронутая, как будто Граф Олаф заставил их работать просто так, по его прихоти, а не по необходимости. Вайолет поежилась - она все еще была в ночной рубашке. Сколько она ни озиралась, она не заметила ничего необычного.
- Не туда смотрите, - фыркнул Граф Олаф. - Для детей, которые столько читают, вы на редкость несообразительны.
Вайолет повернула голову в сторону Графа Олафа, но, поскольку ей не хотелось встречаться с ним глазами, она поглядела вниз, и взгляд ее упал на его глаз, то есть глаз на щиколотке, который с самого первого дня их здешней несчастной жизни следил за бодлеровскими сиротами. Тогда она перевела взгляд вверх, вдоль тощей, неряшливо одетой фигуры, и, увидев, что Олаф указывает своей костлявой рукой куда-то вверх, задрала голову и там, в одном-единственном окошке запретной башни, сложенной из грязного камня, увидела что-то вроде птичьей клетки.
- Ох, нет, - произнес Клаус упавшим голосом. Вайолет вгляделась внимательнее. Да, это была птичья клетка, она болталась за окном башни, как флаг на ветру, а внутри клетки Вайолет разглядела маленькую испуганную Солнышко. Рот у нее был заклеен пластырем, тельце обвивала веревка. Она попалась в настоящий капкан.
- Отпустите ее! - закричала Вайолет. - Она вам ничего не сделала. Она же совсем маленькая!
- Допустим. - Граф Олаф уселся на колоду. - Если ты так хочешь, я отпущу ее. Но даже такая тупица, как ты, должна, я думаю, понимать, что, если я отвяжу клетку и отпущу ее, вернее, велю моему помощнику отвязать ее, - бедняжка может не перенести падения с такой высоты. Все-таки до земли тридцать футов, а это чересчур для такого маленького существа, даже если оно внутри клетки. Но раз вы настаиваете...
- Нет! - закричал Клаус. - Не надо! Вайолет посмотрела в глаза Графу Олафу, потом на жалкий, туго перетянутый пакетик, который был ее сестрой и медленно раскачивался наверху, колеблемый легким ветром. Она представила себе, как Солнышко падает с башни и ударяется о землю, представляла ее последние минуты, полные сплошного ужаса, и, чувствуя, как глаза ее наполняются слезами, сказала:
- Пожалуйста. Она совсем крошка. Мы на все, на все согласны, только не причиняйте ей вреда.
- На все? - переспросил Граф Олаф, подняв бровь. Он нагнулся вперед, сверля Вайолет взглядом. - На все? Например, ты согласишься выйти за меня замуж на завтрашнем спектакле?
Вайолет посмотрела на него в упор, и в внутри у нее екнуло. У нее возникло ощущение, будто это она летит сейчас с большой высоты. Самое пугающее в Графе Олафе было то, подумалось ей, что он все-таки очень хитер. Что он не просто отвратительный пьяница, а хитрый, отвратительный пьяница.
- Пока ты там читал книжку да предъявлял мне обвинения, - сказал Граф Олаф, - я велел моему самому ловкому и самому пронырливому из помощников проскользнуть в вашу спальню и выкрасть Солнышко. Пока она в полной безопасности. Теперь она моя палка для упрямого осла.
- Почему это она палка? - запротестовал Клаус.
- Упрямый осел, - разъяснил Граф Олаф, - не желает идти туда, куда его посылает хозяин. Вот так, дети, и вы - упрямо стараетесь сорвать мои планы. Любой владелец домашней скотины скажет, что осла можно заставить двигаться в нужном направлении, только если держать морковку перед ним и палку позади. Он пойдет вперед, потому что хочет в награду получить морковку и в то же время уйти от палки, он не хочет, чтобы его больно наказали. Вы тоже будете делать то, что я велю, чтобы в наказание не потерять сестру и в то же время получить награду - не испытать такого потрясения. Итак, Вайолет, спрашиваю еще раз: выйдешь ты за меня замуж?
Вайолет судорожно вздохнула и опустила глаза вниз, на татуировку. У нее не хватало духу ответить ему.
- Ну же, - сказал Граф Олаф с фальшивой, иначе говоря притворной, ласковостью. Он погладил Вайолет по голове. - Неужели так ужасно быть моей женой? Жить всю жизнь в моем доме? Ты так мила, после свадьбы я не стану с тобой разделываться, как с твоими братом и сестрой. Вайолет представила себе, как спит рядом с Графом Олафом и, просыпаясь, каждое утро видит перед собой этого страшного человека. Она представила, как целый день бродит по дому, избегая его, как готовит обеды для его гадких вечерних гостей, может быть даже ежевечерних, - и так всю жизнь. Но она посмотрела вверх на свою беспомощную сестру и поняла, каков будет ее ответ.
- Если вы отпустите Солнышко, я выйду за вас замуж.
- Я отпущу, - ответил Граф Олаф, - но после завтрашнего спектакля. А пока она, для верности, останется в башне. И предупреждаю: мои помощники будут караулить дверь, за которой лестница ведет в башню, а то вы, чего доброго, еще что-нибудь придумаете.
- Вы чудовище! - выпалил Клаус. Граф Олаф улыбнулся:
- Может, и чудовище, но зато я сумел изобрести способ обезопасить себя и прибрать к рукам ваше наследство, а у вас ничего не вышло. - И он двинулся к дому. - Помните, сироты, - добавил он, - хоть вы и прочитали больше книг, чем я, вам это не помогло одержать надо мной верх. А ну-ка отдай мне книжку, из которой ты почерпнул свои грандиозные познания. А теперь иди делай свои задания.
Клаус вздохнул, с большой неохотой отдал книгу Графу Олафу и пошел было вслед за ним, но Вайолет застыла на месте, как статуя. Последних олафовских высказываний она не слушала, зная, что они будут полны обычных самовосхвалений и презренных оскорблений. Она уставилась на башню, но не на самый верх, где покачивалась клетка с Солнышком, а вообще на башню. Оглянувшись, Клаус заметил кое-что, чего довольно давно не видал. Те, кто познакомился с Вайолет недавно, не заметили бы ничего особенного, но те, кто знал ее хорошо, догадались бы - раз она подвязала волосы лентой, чтобы волосы не лезли в глаза, значит, рычажки и колесики в ее изобретательском мозгу жужжат и стрекочут вовсю.

Глава десятая
На этот раз Клаус был тем бодлеровским ребенком, который метался беспокойным сном на кровати, а Вайолет бодрствовала при свете луны. Весь день сироты выполняли олафовские задания и почти не общались между собой. Клаус слишком устал и пал духом, чтобы разговаривать, а Вайолет слишком глубоко ушла в свой изобретательский мир и была занята исключительно разработкой своего плана.
Когда наступила ночь, Вайолет взяла в охапку штору, служившую постелью Солнышку, и отнесла к двери, которая вела к башенной лестнице, где на страже стоял толстый приспешник Графа Олафа, громадина - не то мужчина, не то женщина. Вайолет спросила, нельзя ли ей отнести одеяло сестре, чтобы той было поуютнее ночью, но громадное существо только тупо посмотрело на нее белесыми глазами, отрицательно покачало головой и жестом велело ей уйти.
Вайолет, конечно, понимала, что перепуганную Солнышко не утешить скомканной занавеской, но надеялась хоть на минутку прижать к себе девочку и сказать, что все будет хорошо. Кроме того, ей хотелось, как говорится в преступном мире, «прощупать обстановку». Это выражение означает - произвести осмотр определенного места перед тем, как поточнее составить некий план. Например, если вы занимаетесь ограблением банков (хотя надеюсь, что это не так), вы, вероятно, за несколько дней до задуманного ограбления сходите туда и - возможно, даже в переодетом виде - осмотритесь как следует и изучите - где и сколько там охранников, телекамер и прочих помех, чтобы сообразить, как во время ограбления избежать поимки или смерти.
Вайолет, как законопослушная гражданка, вовсе не собиралась грабить банк, а хотела спасти Солнышко и рассчитывала хоть мельком взглянуть на комнату в башне, где держали в плену сестру, - чтобы легче было разработать план спасения. Но когда оказалось, что прощупать обстановку не удастся, Вайолет в расстройстве села на пол у окна и как можно бесшумнее стала сооружать некое механическое приспособление.
Материалов у нее под рукой было для этого очень мало, а ходить ночью по дому в поисках чего-то подходящего с риском возбудить подозрения Графа Олафа и его шайки она не решалась. Но все-таки кое-какие детали для создания спасательного устройства у нее нашлись. Над окном оставался крепкий металлический прут, на котором раньше висела штора. Вайолет ухитрилась снять его. С помощью одного из булыжников, положенных в комнате Графом Олафом, она разломила прут надвое. Каждый кусок она несколько раз согнула под острым углом (и при этом слегка порезала себе ладони). Потом она сняла со стенки одно изображение глаза, висевшее, как водится, на проволочной петельке. Отцепила проволочку и соединила с ее помощью два куска прута. Получилось нечто вроде большого металлического паука.
Из картонного ящика она достала самое безобразное из платьев, купленных миссис По, - носить эту одежду бодлеровские сироты, даже доведенные до отчаяния, все равно не могли. Быстро и аккуратно она стала рвать платье на длинные узкие полосы и связывать их. Среди прочих практических талантов Вайолет обладала знанием многочисленных типов узлов. Тот узел, который она использовала сейчас, назывался «язык дьявола». Его изобрела шайка финских пираток в пятнадцатом веке и назвала «языком дьявола» потому, что петли извивались туда-сюда самым затейливым и жутким образом. Вайолет связала полосы именно этим прочным узлом, так что получилось что-то вроде веревки. За работой она вспоминала, что говорили ей родители, когда родился Клаус, и потом, когда Солнышко принесли из родильного дома. «Ты старшая из бодлеровских детей, - сказали они ласково, но твердо. - И как на старшей на тебе лежит ответственность за младших. Обещай, что ты будешь всегда начеку и не дашь их в обиду». Вайолет помнила о своем обещании, и сейчас, подумав о синяке, до сих пор украшавшем лицо Клауса, и о Солнышке, болтавшейся в клетке на башне как флаг, она заработала еще быстрее. Хотя в их последних неприятностях виноват был Граф Олаф, ей казалось, что она нарушила слово, данное родителям, и теперь поклялась себе все исправить.
В конце концов, использовав немало безобразной одежды, Вайолет сплела веревку длиной, как она надеялась, не меньше тридцати футов. Один конец она привязала к металлическому пауку, после чего осмотрела плод своих трудов. Получился крюк, так называемая кошка, какие употребляются для лазанья по отвесным стенам зданий, чаще всего с преступными намерениями. Забросив кошку на башню и зацепив ее за что-нибудь наверху, Вайолет намеревалась залезть по веревке до окна, отвязать клетку с Солнышком и спуститься с ней вниз. План был, конечно, очень рискованный, опасный вообще, а особенно потому, что она соорудила кошку сама, а не купила в специальном магазине. Но крюк было единственное, что она могла соорудить без оборудованной изобретательской лаборатории, да и время было на исходе. Клауса она ни во что не посвятила, так как не хотела обнадеживать его зря. Итак, не будя его, она взяла крюк и на цыпочках вышла из комнаты.
Очутившись на дворе, Вайолет поняла, что план ее осуществить еще труднее, чем она думала. Стояла полная тишина, а значит, следовало действовать абсолютно бесшумно. При этом дул ветерок. И когда Вайолет представила, как раскачивается на стене, цепляясь за веревку из безобразной одежды, она чуть не отказалась от своего замысла. К тому же в темноте не было видно, куда кидать и за что цеплять. Она стояла в ночной рубашке и дрожала от вечерней прохлады. И все-таки она знала, что обязана попытаться. Изо всей силы она как можно выше забросила крюк правой рукой и постояла в ожидании - зацепился ли он за что-нибудь.
Дзинь! Крюк с громким лязгом ударился о башню, но не задержался, а грохнулся на землю. Вайолет застыла на месте, сердце у нее колотилось, она ждала, что вот-вот Граф Олаф или кто-то из его сообщников явятся выяснить, в чем дело. Но никто не появился, и Вайолет, переждав несколько минут, раскрутила крюк над головой, как лассо, и забросила его во второй раз.
Дзинь, дзинь! Крюк дважды ударился о башню, падая вниз. Вайолет опять подождала, не послышатся ли шаги, но услышала лишь громкий стук своего бьющегося от страха сердца. Она решила попробовать еще раз.
Дзинь! Крюк отскочил от стены башни и снова упал, больно ударив Вайолет в плечо. Одна из лап порвала ей на плече рубашку и впилась в кожу. Прикусив кулак, чтобы не вскрикнуть, Вайолет пощупала раненое плечо - оно было мокрое, в крови. Руку дергало от боли.
На данном этапе я бы на месте Вайолет бросил это занятие, но Вайолет, уже поворачиваясь, чтобы уйти в дом, вдруг представила себе, как, должно быть, перепугана Солнышко... и, невзирая на боль в плече, еще раз забросила правой рукой крюк.
Дз... Привычный звук «дзинь» на полдороге прекратился, и в тусклом свете луны Вайолет разглядела, что крюк не падает. Она с волнением дернула веревку - и веревка выдержала рывок. Крюк сидел крепко.
Вайолет уперлась ногами в каменную кладку, сжала руками веревку, зажмурилась и стала подниматься. Она подтягивалась все выше, перебирая руками веревку и ни на минуту не забывая про свое обещание родителям и про страшные угрозы Олафа в случае, если его злодейский план удастся. По мере того как Вайолет взбиралась все выше, ночной ветер дул все сильнее, и несколько раз Вайолет приходилось останавливаться и пережидать порыв. Она боялась, что в любой момент материя порвется и она разобьется насмерть. Однако благодаря ее квалификации, что в данном случае означает «ее изобретательскому таланту», все удалось, и Вайолет вдруг ощутила под пальцами не тряпичное, а что-то металлическое. Она открыла глаза и увидела Солнышко, которая смотрела на нее сквозь прутья отчаянным взглядом и силилась сказать что-то сквозь пластырь. Вайолет добралась до верхушки башни прямо над окном, где висела связанная Солнышко!
Только Вайолет хотела схватить клетку с пленницей и начать спускаться, как вдруг увидела нечто заставившее ее замереть. Паучья лапа крюка, зацепившаяся, как думала Вайолет, за какую-то выемку в каменной стене, или за оконную раму, или далее за мебель в комнате, на самом деле зацепилась за нечто совершенно иное. Крюк Вайолет зацепился за другой крюк - за руку крюкастого типа. А второй его крюк, поблескивая в лунном свете, тянулся прямо к ней.

Глава одиннадцатая
- Как приятно, что ты решила к нам присоединиться, - приторным голосом произнес крюкастый.
Вайолет хотела сразу же скользнуть по веревке вниз, но помощник Графа Олафа оказался проворнее. Он мгновенно втащил ее в комнату и резким движением швырнул вниз спасательное устройство. Металлическая кошка со звоном ударилась о землю. Вайолет тоже попалась в капкан.
- Я рад, что ты тут, - повторил крюкастый. - Я как раз очень соскучился по твоей хорошенькой мордашке. Садись сюда.
- Что вы собираетесь со мной делать? - спросила Вайолет.
- Я сказал - сядь! - прорычал крюкастый и толкнул ее на стул.
Вайолет оглядела скудно освещенную неряшливую комнату. В течение вашей жизни вам приходилось, наверное, замечать, что людское жилье обычно отражает личность своих обитателей. В моей комнате, например, собраны самые разные предметы, которые представляют для меня особую важность. Среди них - пыльный аккордеон, на котором я могу сыграть несколько грустных мелодий, толстая пачка записей о деятельности бодлеровских сирот и давным-давно сделанная, потускневшая от времени фотография женщины по имени Беатрис. Предметы эти для меня очень ценны и дороги. Комната в башне тоже содержала вещи, которые, видимо, были важны и дороги для Графа Олафа. Но вещи эти были страшные. Обрывки бумаги, на которых неразборчивым почерком были записаны его злодейские планы; они неопрятным ворохом лежали на «Матримониальном праве», которое он отобрал у Клауса. Тут и там стояло несколько стульев и горело несколько свечей, которые отбрасывали колеблющиеся тени. По всему полу валялись пустые бутылки из-под вина и немытые тарелки. Но больше всего там было рисунков - карандашных и маслом, а также вырезанных из дерева изображений глаз - больших, маленьких, всяких: глаза на потолке, глаза, процарапанные на грязном дощатом полу, глаза, кое-как нарисованные на подоконнике, а один большой глаз красовался на круглой ручке двери, которая вела на лестницу. Жуткое место!
Крюкастый залез в карман своего засаленного пальто и вытащил рацию. С некоторым трудом он нажал на кнопку и подождал минутку.
- Босс, это я, - сказал он. - Ваша стыдливая женушка только что забралась сюда, чтобы спасти маленькую кусачую дрянь. - Он помолчал, слушая Графа Олафа. - Не знаю. По какой-то веревке.
- При помощи альпинистской кошки, - пробормотала Вайолет, отрывая рукав от ночной рубашки, чтобы перевязать себе плечо, - Я сама ее сделала.
- Говорит, с помощью альпинистской кошки, - повторил крюкастый в рацию. - Не знаю, босс. Да, босс. Да, конечно, я понимаю - она ваша. Да, босс. - Он нажал на кнопку, разъединил связь и повернулся к Вайолет. - Граф Олаф очень недоволен своей молодой женой.
- Я ему не жена, - огрызнулась Вайолет.
- Ничего, скоро будешь. - Крюкастый помахал крюком, как другие помахивают пальцем. - А пока я должен сходить за твоим братцем. Вы все трое проведете здесь взаперти следующий день до вечера. Тогда Граф Олаф сможет быть уверен, что вы не придумаете еще какую-нибудь каверзу.
С этими словами крюкастый, тяжело ступая, вышел. Вайолет услышала, как он запер за собой дверь и затопал вниз по лестнице. Едва шаги его затихли, Вайолет бросилась к Солнышку и положила руку ей на голову. Развязать ее или снять со рта пластырь она не решалась, так как боялась навлечь, проще говоря вызвать, гнев Графа Олафа. Вайолет только погладила Солнышко по волосам и прошептала, что все в порядке.
Но, естественно, ничего в порядке не было, наоборот, все было из рук вон плохо. В башенную комнату уже просачивался рассвет, а Вайолет все перебирала в уме ужасающие испытания, которые они с братом и сестрой пережили за последнее время. Внезапно и страшным образом умерли родители. Миссис По купила им уродливую одежду. Они поселились в доме Графа Олафа, где с ними обращаются отвратительно.
Мистер По отказался им помочь. Они раскрыли злодейский план своего опекуна, который хотел жениться на Вайолет, чтобы завладеть бодлеровским состоянием. Клаус попытался противостоять Графу Олафу, используя сведения, почерпнутые из книг судьи Штраус, - и потерпел неудачу. Бедную Солнышко взяли в плен. А теперь, когда Вайолет попробовала спасти Солнышко, она и сама стала пленницей. Б общем, несчастья в их жизни следовали одно за другим, и Вайолет пришлось определить их положение как глубоко прискорбное, а если сказать по-другому - «отнюдь не доставляющее удовольствия».
Шаги на лестнице прервали ее размышления, и вскоре крюкастый отпер дверь и втолкнул в комнату сонного, испуганного и сбитого с толку Клауса.
- Так, и третий тут, - объявил крюкастый. - Теперь пойду помогу Графу Олафу с последними приготовлениями к сегодняшнему спектаклю. И чтоб больше никаких фокусов, а то я вас обоих тоже свяжу и вывешу за окошко.
Он свирепо глянул на них на прощание, запер опять дверь и затопал вниз по лестнице.
Клаус заморгал и оглядел грязную комнату. Он был в пижаме.
- Что случилось? - спросил он у Вайолет. - Почему мы тут?
- Я пыталась спасти Солнышко, - ответила Вайолет, - и с помощью одного моего изобретения взобралась на башню.
Клаус подошел к окну и посмотрел вниз.
- Тут так высоко. Тебе, наверное, было очень страшно.
- Жутко страшно, - призналась Вайолет, - но не так, как выйти замуж за Графа Олафа.
- Жалко, что твое изобретение не сработало, - печально заметил Клаус.
- Оно прекрасно сработало, - возмутилась Вайолет, потирая раненое плечо. - Просто этот тип меня сцапал. И теперь мы пропали. Он пообещал держать нас здесь до вечера, а там нас ждет «Удивительная свадьба».
- А ты не можешь придумать что-нибудь еще, чтобы нам спастись бегством? - спросил Клаус.
- Попробую, - ответила Вайолет. - А почему бы тебе не порыться во всех этих книгах и бумагах? Вдруг там найдется что-нибудь полезное?
Несколько часов подряд они перебирали все в комнате и у себя в голове, пытаясь найти что-нибудь, что могло бы им помочь. Вайолет искала предметы, с помощью которых могла бы что-нибудь смастерить. Клаус просматривал бумаги и книги Графа Олафа. Время от времени они подходили к Солнышку, ободряюще улыбались ей и трепали по головке. Изредка они перебрасывались словами друг с другом, но большей частью молчали, погруженные в свои мысли.
Примерно в полдень Вайолет вдруг сказала:
- Будь у нас керосин, я бы сделала из этих бутылок коктейль Молотова.
- Коктейль Молотова? Что это такое?
- Это такие небольшие бомбочки - бутылки с зажигательной смесью, - объяснила Вайолет. - Мы бы их выбросили из окна и привлекли внимание прохожих.
- Но керосина у нас нет, - с мрачным видом подытожил Клаус.
Они молчали еще несколько часов.
- Жаль, что тебя или его нельзя обвинить в полигамии, - наконец проговорил Клаус.
- Что значит «полигамия»?
- Это если бы у тебя уже был муж или у него жена, - объяснил Клаус. - Тогда по здешним законам вы совершили бы преступление, даже если бы женились в присутствии судьи, сказали «да» и подписали бумагу как положено. Я прочел про это в «Матримониальном праве».
- Но ничего такого нет, - сокрушенно заметила Вайолет.
Прошло еще несколько часов в молчании.
- Можно бы разбить бутылки и использовать их как ножи, но, боюсь, труппа Графа Олафа нас все равно одолеет.
- Ты можешь ответить «нет» вместо «да», - предложил Клаус. - Но, боюсь,
Граф Олаф велит тогда отвязать клетку с Солнышком.
- Само собой разумеется, - раздался голос Графа Олафа, и дети вздрогнули от неожиданности.
Они так увлеклись разговором, что не слышали, как он поднялся по лестнице и отпер дверь. На нем был театральный костюм, а бровь до того натерта воском, что блестела так же сильно, как глаза. За спиной у него виднелся крюкастый, он улыбался и манил детей крюком.
- Идемте, сироты, - скомандовал Граф Олаф. - Пришло время для свершения великого события. Мой помощник останется здесь в комнате, и мы с ним будем держать связь по рации. Если во время представления что-то пойдет не так, ваша сестра разобьется насмерть. Пошли!

Глава двенадцатая
Вайолет и Клаус Бодлер, по-прежнему в пижаме и ночной рубашке, стояли за кулисами олафовского театра, находясь в состоянии раздвоения личности. В данном случае это означало, что они одновременно испытывали противоположные чувства. С одной стороны, они, естественно, содрогались от страха. Судя по приглушенным звукам голосов, доносившихся со сцены, спектакль «Удивительная свадьба» уже начался, и пытаться сорвать его было поздно. С другой стороны, они были зачарованы всем происходящим: ни разу в жизни они не бывали за кулисами во время спектакля, а там было на что посмотреть. Члены олафовской труппы бегали туда-сюда и на бодлеровских детей внимания не обращали. Три очень низеньких человечка тащили большой фанерный щит, расписанный так, будто это жилая комната. Две женщины с белыми лицами ставили цветы в вазу, которая издали казалась мраморной, но вблизи оказалась картонной. Важного вида человек, с лицом, усеянным бородавками, возился с осветительной аппаратурой. Выглянув украдкой на сцену, дети увидели, как Граф Олаф в театральном костюме произносит какие-то фразы из пьесы, но тут же занавес опустился. Занавесом управляла коротко остриженная женщина, которая тянула за длинную веревку, перекинутую через блок. Так что, как видите, страх не помешал Бодлерам с интересам наблюдать происходящее, им только хотелось, чтобы к ним это не имело прямого отношения.
Как только занавес упал, Граф Олаф вышел за кулисы и увидел детей.
- Уже конец второго действия! Почему сироты не одеты?! - прошипел он, обращаясь к женщинам с белыми лицами.
Услышав, что публика разразилась аплодисментами, Граф сменил злобное выражение лица на радостное и снова вышел на сцену. Встав в центре, он сделал знак стриженой женщине поднять занавес и, когда занавес взвился, стал раскланиваться и посылать зрителям воздушные поцелуи. Но как только занавес опустился, лицо его снова приняло злобное выражение.
- Антракт всего десять минут, - сказал он, - а дальше дети выходят на сцену. Быстро надевайте на них костюмы!
Ни слова не говоря, женщины схватили Вайолет и Клауса за руки и потащили в артистическую. Комната была пыльная, но ярко освещенная, с зеркалами и лампочками над каждым зеркалом, чтобы актерам было удобнее накладывать грим и надевать парики. Актеры переговаривались друг с другом и смеялись, переодеваясь к следующему акту. Одна из женщин с белым лицом задрала Вайолет руки вверх, сдернула с нее ночную рубашку и сунула ей грязно-белое кружевное платье. Вторая стащила с Клауса пижаму и поспешно впихнула его в синий матросский костюмчик, от которого тело у него зачесалось. В нем он стал выглядеть как малолетний ребенок.
- Ну, разве это не увлекательно? - раздался голос, и дети, обернувшись, увидели судью Штраус в судейской мантии и в напудренном парике. В руке она сжимала небольшую книжку. - Дети, вы чудесно выглядите!
- Вы тоже, - отозвался Клаус. - А что это за книжка?
- А-а, это моя роль. Граф Олаф посоветовал мне взять с собой свод законов и прочесть настоящие слова из настоящей брачной церемонии, чтобы пьеса выглядела как можно реалистичнее. Тебе, Вайолет, придется сказать только «да», но мне надо произнести целую речь. Вот будет забавно!
- Знаете, как было бы еще забавнее? - осторожно проговорила Вайолет. - Если бы вы изменили слова своей роли, так, чуть-чуть.
Клаус оживился:
- Верно. Проявите творческую инициативу, судья Штраус. Ведь необязательно придерживаться точной официальной церемонии. Это же не настоящее венчание.
Судья Штраус нахмурилась:
- Не знаю, дети, не знаю. Я думаю, лучше следовать указаниям Графа Олафа. В конце концов, он тут главный.
- Судья Штраус! - позвал кто-то. - Судья Штраус! Пожалуйста, зайдите к гримеру!
- Ох, мне наложат грим! - У судьи Штраус на лице появилось мечтательное выражение, как будто ее собирались короновать, а не перепачкать лицо пудрой и кремом. - Детки, я должна идти. Увидимся на сцене!
Судья Штраус убежала, а дети закончили переодеваться. Одна из женщин надела Вайолет на голову убор из цветов, и Вайолет вдруг с ужасом осознала, что платье на ней подвенечное. Вторая женщина надела Клаусу на голову матросскую шапочку, и, поглядевшись в зеркало, Клаус поразился, до чего нелепо он выглядит. Они встретились глазами с Вайолет в зеркале.
- Что мы можем успеть сделать? - тихонько сказал Клаус. - Притвориться больными? Тогда, возможно, спектакль отменят?
- Граф Олаф догадается, чего мы добиваемся, - мрачно возразила сестра.
- Акт третий «Удивительной свадьбы» Аль Функута начинается! - выкрикнул человек, державший в руке доску с зажимом для бумаги. - Все займите свои места!
Актеры опрометью выбежали из артистической, а женщины опять схватили детей за руки и потащили вдогонку за остальными. За кулисами творилось настоящее столпотворение, актеры и рабочие сцены суетились, производя последние приготовления. Спешивший мимо лысый с длинным носом вдруг остановился, оглядел Вайолет в ее свадебном наряде и ухмыльнулся.
- Никаких фокусов! - Он погрозил костлявым пальцем. - Помните, когда окажетесь на сцене, делайте в точности, что вам велено. Граф Олаф в течение всего акта будет держать в руке рацию. Если хоть что-нибудь себе позволите лишнее, он тут же даст знать в башню.
- Знаем, знаем, - с досадой отозвался Клаус. Ему уже надоело слушать одни и те же угрозы.
- Советую поступать как намечено, - повторил лысый.
- Не сомневаюсь, что так они и поступят, - сказал чей-то голос, и дети увидели парадно одетого мистера По в сопровождении миссис По. Он улыбнулся и подошел поздороваться с детьми.
- Мы с Полли хотели пожелать вам ни пуха ни пера. Я рад, что вы приспособились к жизни с новым отцом и принимаете участие в семейном начинании.
- Мистер По, - быстро проговорил Клаус, - мы с Вайолет хотим вам кое-что сказать. Очень важное.
- И что же вы хотите сказать? - отозвался мистер По.
- Да, дети, - вмешался возникший неизвестно откуда Граф Олаф, - что же вы такое хотите сказать мистеру По? - Блестящие глаза его пристально глядели на детей. В руке он держал рацию.
- Что мы ценим все, что вы для нас сделали, мистер По, - упавшим голосом произнес Клаус. - Вот и все, что мы хотели сказать.
- Само собой, само собой, - мистер По похлопал Клауса по спине. - Ну хорошо, нам с Полли пора занять наши места. Итак, ни пуха ни пера, Бодлеры!
И мистер По ушел. Граф Олаф подтолкнул детей в середину сцены. Там толпились актеры, разбегаясь по своим местам, отведенным им в третьем акте. Судья Штраус в уголке повторяла вслух нужные строки из свода законов. Клаус оглядел сцену, выискивая хоть кого-нибудь, кто мог бы им помочь. Лысый с длинным носом взял Клауса за руку и отвел его в сторону.
- Мы с тобой будем стоять тут весь акт. И не вздумай валять дурака.
Клаус смотрел, как его сестра в подвенечном платье встала рядом с Графом Олафом. Занавес поднялся. Из зала послышались аплодисменты, и третий акт «Удивительной свадьбы» начался.
Никакого интереса для вас нет, если бы я стал описывать, как в подробностях развертывалось действие этой пресной, в смысле скучной и глупой, пьесы Аль Функута. Пьеса никуда не годилась и для нашего повествования значения не имеет. Актеры и актрисы произносили очень вялые диалоги, передвигаясь в то же время по сцене. Клаус пытался встретиться с ними глазами, чтобы понять, можно ли ожидать от кого-нибудь помощи. Очень скоро он сообразил, что пьеса эта выбрана специально для осуществления злодейских замыслов Графа Олафа, а вовсе не за какую-то занимательность и для удовольствия публики. Клаус заметил, что зрители уже потеряли интерес к зрелищу и ерзают на стульях. Он перенес свое внимание на зал - не заметят ли оттуда, что на сцене творится что-то не то. Но человек с бородавками установил осветительную аппаратуру таким образом, что свет мешал Клаусу разглядеть лица, он видел только неясные очертания людей. Граф Олаф беспрерывно произносил очень длинные монологи, сопровождая их замысловатой жестикуляцией и гримасами. И ни один человек, судя по всему, не замечал, что все это время Граф Олаф не выпускает из руки рацию.
Наконец заговорила судья Штраус, и Клаус увидел, что она читает прямо из книги с законами. Глаза ее сверкали, лицо раскраснелось, это было ее первое в жизни театральное выступление, и в своем упоении она не замечала, что стала частью олафовского злодейского плана. Она говорила и говорила про Олафа и Вайолет, и как они будут вместе в болезни и в здоровье, в хорошие времена и в тяжелые, и всякое такое, что говорится тем, кто почему-либо решил пожениться.
Когда судья Штраус кончила читать, она повернулась к Графу Олафу и спросила:
- Согласны вы взять эту женщину в жены?
- Да, - ответил, улыбаясь, Граф Олаф. Клаус заметил, как Вайолет всю передернуло.
- А ты, согласна ты взять этого человека в мужья? - Судья Штраус повернулась к Вайолет.
- Да, - ответила Вайолет.
Клаус сжал кулаки. Его сестра сказала «да» в присутствии судьи! Как только она подпишет официальный документ, брак станет законным. И вот уже судья Штраус взяла бумагу у одного из актеров и протянула ее Вайолет, чтобы та подписала ее.
- Ни с места, - пробормотал лысый, и Клаус, думая о Солнышке, висящей на верхушке башни, замер, не смея шевельнуться, и только следил за Вайолет. Та взяла протянутое ей Графом Олафом длинное гусиное перо. Расширенными глазами она смотрела на договор, лицо ее побледнело, а левая рука, когда она подписывала бумагу, дрожала.

Глава тринадцатая
- А теперь, дамы и господа, - Граф Олаф выступил вперед и обратился к публике, - я хочу сделать заявление. Показывать спектакль дальше нет смысла, цель его достигнута. Вы видели не сцену из пьесы. Мой брак с Вайолет Бодлер абсолютно законен, и теперь я распоряжаюсь ее состоянием.
В публике ахнули, некоторые актеры в изумлении переглядывались. Видимо, не все знали о замысле Графа Олафа.
- Этого не может быть! - вскричала судья Штраус.
- Брачный закон здесь очень прост, - заметил Граф Олаф. - Невеста должна только сказать «да» в присутствии судьи - а вы и есть судья - и подписать брачный договор, а все присутствующие, - Граф Олаф обвел рукой зрительный зал, - являетесь свидетелями, что она это сделала.
- Но ведь Вайолет еще ребенок! - воскликнул кто-то из актеров. - Ей еще не полагается выходить замуж.
- Полагается, если согласен ее законный опекун, - возразил Граф Олаф. - А я, будучи ее мужем, еще и законный опекун.
- Но эта бумажка не официальный документ! - возмутилась судья Штраус. - Это просто театральный реквизит.
Граф Олаф взял у Вайолет лист и передал его судье Штраус:
- Если вы посмотрите внимательно, то увидите, что это официальный бланк из муниципалитета.
Судья Штраус быстро пробежала бумагу, потом прикрыла глаза, глубоко вздохнула и глубокомысленно наморщила лоб.
«Интересно, - подумалось наблюдавшему за ней Клаусу, - у нее такое же выражение лица, когда она исполняет свои обязанности в суде?»
- Вы правы, - сказала она наконец, обращаясь к Графу Олафу, - к сожалению, этот брак действителен. Вайолет ответила «да» и поставила свою подпись. Да, вы ее муж, а потому имеете полное право распоряжаться ее состоянием.
- Этого быть не может! - послышалось из зала, и Клаус узнал голос мистера По. Тот взбежал по ступенькам на сцену и взял из рук судьи Штраус бумагу. - Это какая-то немыслимая чепуха.
- Боюсь, что эта чепуха является законом, - Глаза судьи Штраус наполнились слезами. - Прямо поверить не могу, как легко я дала себя обмануть. Сама я никогда не причинила бы вам вреда, дети. Никогда.
- Да, обмануть вас ничего не стоило, - с ухмылкой подтвердил Граф Олаф, и судья расплакалась. - Завладеть их состоянием оказалось парой пустяков. А теперь, прошу извинить, мы с женой отправляемся домой, у нас впереди брачная ночь.
- Сначала отпустите Солнышко! - закричал Клаус. - Вы обещали!
- Да, а где Солнышко? - спохватился мистер По.
- В настоящий момент крепко-накрепко увязана, - отозвался Граф Олаф. - Если вы простите мне маленькую шутку.
Глаза у Графа Олафа блестели особым блеском, когда он нажал на кнопку рации и стал ждать, пока крюкастый ответит.
- Алло! Да, конечно, это я, болван! Все прошло по плану. Вынь, пожалуйста, девчонку из клетки и доставь прямо сюда, в театр. Они с Клаусом должны еще выполнить кое-какие задания до сна. - Граф Олаф кинул на Клауса колючий взгляд: - Теперь ты удовлетворен? - Да, - спокойно ответил Клаус. Удовлетворен он, естественно, не был, но по крайней мере младшая сестра уже не болталась в клетке на верху башни.
- Не думай, будто ты в такой уж безопасности, - шепнул ему лысый. - Граф Олаф еще займется тобой и твоими сестрами попозже. Он просто не хочет этого делать на людях.
Клаусу не нужно было объяснять, что Лысый разумел под словом «займется».
- А вот я совершенно не удовлетворен, - заявил мистер По. - Это абсолютно чудовищно. Абсолютно кошмарно. Это немыслимо в финансовом отношении.
- Боюсь, однако, что тут все по закону, - возразил Граф Олаф, - а закон налагает обязательства. Завтра, мистер По, я зайду в банк и заберу все деньги Бодлеров.
Мистер По хотел что-то сказать, но у него начался приступ кашля. Несколько секунд он кашлял в платок, а все вокруг ждали, когда он заговорит.
- Я не допущу этого, - выдохнул он наконец, вытирая рот. - Решительно не допущу.
- Боюсь, придется, - возразил Граф Олаф.
- Ох... наверное, Олаф прав, - всхлипнула судья Штраус, - этот брак имеет законную силу.
- Прошу прощения, - вмешалась вдруг Вайолет, - но, возможно, вы ошибаетесь.
Все повернули головы в ее сторону.
- Что вы такое говорите, графиня? - спросил Олаф.
- Никакая я не графиня, - огрызнулась Вайолет с запальчивостью, что в данном случае означает «крайне раздраженным тоном». - По крайней мере я думаю, что это так.
- Каким это образом? - осведомился Граф Олаф.
- Я не подписалась той рукой, которой обычно подписываю документы.
- Как так? Мы все видели, как ты подписалась. - Бровь у Графа Олафа поползла вверх.
- Боюсь, твой муж прав, милочка, - печально сказала судья Штраус. - Отрицать это бесполезно. Вокруг слишком много свидетелей.
- Как и большинство людей, - продолжала Вайолет, - я правша. Но бумагу я подписала левой рукой.
- Что?! - закричал Граф Олаф. Он вырвал бумагу у судьи Штраус и вгляделся в нее. Глаза его заблестели. - Ты врунья! - зашипел он.
- Ничего подобного! - взволнованно воскликнул Клаус. - Я заметил, как у нее дрожала левая рука, когда она подписывалась.
- Но доказать это невозможно, - возразил Граф Олаф.
- Почему же, - сказала Вайолет, - я с удовольствием подпишусь еще раз на отдельном листке правой рукой, а потом левой, и мы сравним - которая подпись больше напоминает ту, что на документе.
- Неважно, какой рукой ты подписалась, - настаивал Граф Олаф, - это не играет роли.
- Если позволите, сэр, - вставил мистер По, - предоставим решать это судье Штраус.
Все посмотрели на судью Штраус, вытиравшую последние слезы.
- Дайте-ка сюда, - сказала она тихо и закрыла глаза. Потом глубоко вздохнула, и бодлеровские сироты вместе с теми, кто им сочувствовал, затаили дыхание, глядя, как судья Штраус наморщила лоб, усиленно обдумывая создавшуюся ситуацию. Наконец она улыбнулась. - Если Вайолет действительно правша, - судья старательно подбирала слова, - а подписывалась левой рукой, значит, подпись не соответствует условиям матримониального права. Закон ясно говорит: «Брачный договор должен быть подписан той рукой, какой обычно подписывают документы». Таким образом, можно заключить, что брак этот недействителен. Ты, Вайолет, не графиня, а вы, Граф Олаф, не имеете права распоряжаться бодлеровским состоянием.
- Ура! - раздалось из зала, некоторые зааплодировали.
Если вы не законовед, вам может показаться странным, что план Графа Олафа провалился только из-за того, что Вайолет расписалась левой рукой, а не правой. Но закон - странная штука. В Европе, например, есть страна, где закон требует, чтобы все пекари продавали хлеб по одинаковой цене. А на некоем острове закон запрещает снимать урожай со своих фруктовых деревьев. А в город, находящийся неподалеку от того места, где проживаете вы, закон не подпускает меня ближе, чем на пять миль. Подпиши Вайолет брачный договор правой рукой - и закон сделал бы ее несчастной графиней, но она подписалась левой - и, к ее облегчению, так и осталась несчастной сиротой.
То, что для Вайолет и ее брата с сестрой явилось хорошей новостью, для Графа Олафа, естественно, обернулось неудачей. Тем не менее он одарил всех зловещей улыбкой.
- В таком случае, - сказал он Вайолет, нажимая на кнопку рации, - или ты выходишь за меня по всем правилам, или же я...
- Ни-и-по-о! - пронзительный голосок, безошибочно принадлежащий Солнышку, заглушил слова Графа Олафа. Она проковыляла по сцене к сестре и брату, а за ней вошел крюкастый. Его рация трещала и гудела. Граф Олаф опоздал!
- Солнышко! Ты цела! - И Клаус обнял ее.
Вайолет тоже подбежала к ним, и старшие Бодлеры засуетились около младшей.
- Принесите ей что-нибудь поесть, - попросила Вайолет. - Она, наверное, очень голодна, столько времени провисела на башне.
- Кекс! - выкрикнула Солнышко.
- Г-р-р! - зарычал Граф Олаф. Он заходил взад-вперед по сцене, как зверь по клетке, потом остановился и наставил палец на Вайолет. - Ты, может, мне и не жена, - рявкнул он, - но пока еще ты моя дочь, и я...
- Неужели вы в самом деле думаете, - сердито проговорил мистер По, - что я вам позволю быть опекуном этих детей после того, как я был свидетелем вашего вероломства?
- Сироты находятся на моем попечении, - настаивал Граф Олаф, - и останутся со мной. Ничего незаконного нет в желании жениться на ком-нибудь.
- Но противозаконно вывешивать маленького ребенка за окно башни! - с негодованием заявила судья Штраус. - Вы, Граф Олаф, сядете за решетку, а дети будут жить со мной.
- Арестуйте его! - крикнул кто-то из зрителей, и остальные подхватили этот крик.
- В тюрьму его!
- Негодяй!
- Пусть отдаст нам деньги за билеты обратно! Пьеса поганая!
Мистер По взял за руку Графа Олафа и после короткого приступа кашля объявил суровым голосом:
- Именем закона я арестую вас!
- Ой, судья Штраус! - воскликнула Вайолет. - Вы вправду этого хотите? Мы в самом деле сможем жить с вами?
- Конечно, - ответила судья Штраус. - Я очень к вам привязалась и чувствую себя ответственной за ваше благополучие.
- И мы сможем пользоваться каждый день вашей библиотекой? - вскричал Клаус.
- И работать в саду? - спросила Вайолет.
- Кекс! - снова выкрикнула Солнышко, и все вокруг засмеялись.
На этом месте я вынужден прервать свой рассказ и объявить последнее предупреждение. Как я уже говорил в самом начале: у книги, которую вы держите сейчас в руках, не будет хорошего конца. Вы можете подумать, будто Граф Олаф отправится в тюрьму и с этого дня трое бодлеровских детей заживут счастливой жизнью у судьи Штраус. Но это не так. Еще не поздно сразу же закрыть книгу и не читать дальше, до самого несчастливого конца. Вы можете всю вашу остальную жизнь считать, что бодлеровские дети восторжествовали над Графом Олафом и в дальнейшем блаженствовали в доме и библиотеке судьи Штраус. На самом-то деле история эта разворачивалась совсем по-другому. В то время как все смеялись над криком Солнышка, потребовавшей кекса, внушительного вида мужчина с бородавками на лице незаметно проскользнул к осветительному щиту. В мгновение ока он дернул главный рубильник - и все очутились в полной темноте. Немедленно поднялась всеобщая суматоха, все кричали и метались. Актеры налетали на зрителей. Мистер По схватил свою жену, приняв ее за Графа Олафа. Клаус схватил Солнышко и поднял как можно выше, чтобы ее не затоптали.
Вайолет же, которая сразу сообразила, что произошло, осторожно пробралась туда, где, как ей показалось, находились выключатели. Пока шел спектакль, она внимательно наблюдала за осветительным щитом и на всякий случай запомнила расположение рукояток: вдруг они пригодятся ей для какого-нибудь полезного устройства? Она не сомневалась, что сумеет включить свет, стоит только отыскать выключатель. Вытянув руки вперед, она шла по сцене как слепая, старательно обходя предметы и испуганных актеров - в темноте Вайолет, медленно двигающаяся по сцене в своем белом свадебном платье, выглядела как привидение. В тот момент, когда она уже дотронулась до рукоятки, она ощутила руку на своем плече, и некто, нагнувшись, прошептал ей в ухо:
- Все равно я доберусь до твоих денег. А когда доберусь, то убью тебя и твоих братца с сестрой собственными руками.
Вайолет вскрикнула от испуга, но все же дернула рукоятку. Весь театр залило светом. Все заморгали и стали озираться. Мистер По отпустил жену. Клаус спустил на пол Солнышко. Но около Вайолет уже никого не было. Граф Олаф исчез.
- Куда он делся? - закричал мистер По. - Куда они все подевались?
Дети огляделись и увидели, что исчез не только Граф Олаф, но и его сообщники - человек в бородавках, тип с крюками, лысый с длинным носом, громадина - не то мужчина, не то женщина, и две женщины с белыми лицами.
- Наверное, они выбежали на улицу, пока в театре было темно, - предположил Клаус.
Мистер По вышел на улицу, судья Штраус с детьми последовали за ним. В самом конце квартала виднелся удаляющийся длинный черный автомобиль. Возможно, там находился Граф Олаф с сообщниками, а возможно, и нет. Как бы то ни было, пока они смотрели, машина завернула за угол и исчезла где-то в городской темноте.
- Проклятье, - сказал мистер По. - Они удрали. Но не беспокойтесь, дети, мы их поймаем. Я немедленно позвоню в полицию.
Вайолет, Клаус и Солнышко обменялись взглядами. Они-то знали, что не так все просто. Уж Граф Олаф постарается не попадаться на глаза, пока готовится сделать следующий ход. Он слишком хитер, где уж его поймать такому, как мистер По.
- А теперь, дети, идемте домой, - сказала судья Штраус. - Беспокоиться о Графе Олафе будем завтра утром после того, как я приготовлю вкусный завтрак.
Мистер По кашлянул.
- Подождите минутку, - остановил он их, глядя в пол. - Мне жаль огорчать вас, дети, но я не могу поручить вас никому, кто вам не родственник.
- Как? - вскричала Вайолет. - Это после всего, что судья Штраус для нас сделала?!
- Нам бы ни за что не разгадать планов Графа Олафа без нее и без ее библиотеки, - добавил Клаус. - Без судьи Штраус мы вообще лишились бы жизни.
- Пусть так, - согласился мистер По, - и я благодарю судью Штраус за великодушное предложение. Но завещание ваши родители оставили очень определенное: усыновить вас должен родственник. Сегодня вы переночуете у меня в доме, а завтра я пойду в банк и там соображу, что с вами делать. Сожалею, но ничего тут не поделаешь.
Дети взглянули на судью Штраус: она тяжело вздохнула и крепко обняла каждого по очереди.
- Мистер По прав, - печально сказала она. - Он обязан уважать желание ваших родителей. Разве вы не хотите выполнить желание ваших родителей, дети?
Вайолет, Клаус и Солнышко представили себе своих любящих родителей, и более чем когда-либо им захотелось, чтобы не было этого пожара. Никогда еще они не чувствовали себя такими одинокими. Они мечтали пожить у этой доброй и великодушной женщины, но понимали, что это невозможно.
- Наверное, вы правы, судья Штраус, - выговорила наконец Вайолет. - Но нам будет очень не хватать вас.
- А мне - вас, - подхватила та, и глаза ее снова наполнились слезами.
Дети по очереди обняли судью Штраус и пошли вслед за мистером и миссис По к их машине. Перед ними в темноту уходила улица, по которой сбежал Граф Олаф, чтобы замыслить что-то еще, такое же вероломное. Позади оставалась добрая судья, проявившая такую заинтересованность в них. Всем троим казалось, что мистер По и закон несправедливо отняли у них возможность счастливой жизни с судьей Штраус и послали навстречу неизвестности - к новой жизни с неизвестным родственником. Им было непонятно, почему так нужно, но с несчастьями часто так: понимай, не понимай - дело не меняется.
Бодлеровские дети сидели, тесно прижавшись друг к другу, согреваясь после ночной прохлады, и долго махали, глядя в заднее стекло. Машина ехала все дальше, скоро судья Штраус превратилась в пятнышко, и детям стало казаться, что они движутся в превратном направлении, то есть «совершенно, совершенно ошибочном и огорчительном».