A estas alturas medio Carabanchel anda comentando por las esquinas el delito que cometí. Un consejo: Si
quieres mantener un secreto vete a vivir a otro barrio, en éste es imposible.Lo más gracioso de todo es que juro que no cometí ningún delito, aunque a estas alturas nadie me cree.
Comenzaré mi espeluznante historia desde el principio de los tiempos:
Íbamos el Orejones y yo a la hora de la siesta echándonos manchas en la camiseta (estábamos comiendo un
helado) cuando vimos de lejos a Yihad sentado en el banco del parque del Ahorcado.
—Joé, Yihad, qué rollo —dijo el Orejones.
—Un rollo repollo —dije yo, que soy un maniático de la precisión en el lenguaje.
Dicho esto nos encaminamos hacia él. Sí, es cierto, no hay quien nos entienda. Otros se hubieran dado media
vuelta. Otros con más dignidad, desde luego.
—Hombre, el Gafotas y el Orejones, qué chicos más malos, os va a tener que lavar mamá la camiseta.
Yihad tiene los mismos años que nosotros, pero siempre le gusta chulearse como si fuera más mayor y andar
con chavales de los que estudian formación profesional en el Baronesa Thyssen. Últimamente se ha puesto
dos pendientes en una oreja y la gorra con la visera para atrás; no se junta casi con nosotros porque no nos
considera tíos importantes. Así que cuando nos dijo que nos sentáramos con él nos pusimos como locos de
alegría. Te lo dije: no tenemos dignidad.
Yihad nos contó que estaba esperando a los del Thyssen para echar un partidito amistoso.
—Podéis quedaros a mirar.
Le íbamos a dar las gracias cuando hizo algo que nos dejó con la boca bastante abierta: del bolsillo de atrás
del pantalón se sacó un paquete de tabaco y se puso un cigarro en la boca.
—No os ofrezco: los niños no fuman.
Cuando Yihad se chulea con nosotros de esa forma al Orejones y a mí se nos pone la clásica sonrisa idiota.
Ya sé: otros se hubieran marchado, pero nosotros somos los héroes de la resistencia.
—Mirad cómo enciendo la cerilla.
Yihad cogió la cerilla, le dio con las uñas y la cerilla se encendió. El Orejones y yo dijimos a dúo:
—¡Cómo mola!
Luego se metió el cigarro en la boca por ellado que quema y no hizo ningún gesto de dolor. Al contrario,
echó luego el humo como si tal cosa.
—¡Cómo mola! —éstos seguíamos siendo nosotros.
Empezó a hacer anillos con el humo, nos enseñó cómo lo echaba por la nariz y cómo podía hablar dejándose
el cigarro a un lado de la boca, como sin darle importancia. Y a cada demostración, el Orejones y yo
volvíamos a decir:
—¡Cómo mola!
Entonces llegaron los tíos del Thyssen, todos con sus gorras para atrás, y Yihad se levantó corriendo para
irse con ellos. El Orejones se dio la vuelta a la gorra y yo le dije:
—Qué pelota eres, Ore.
En esos momentos me consideraba un niño de principios, un niño con la visera para delante, un niño al que
no se puede sobornar fácilmente.
Yihad vino otra vez hacia nosotros:
—Vamos a calentar músculos un rato, ¿alguno de vosotros se ofrece voluntario para sujetarme el cigarro?
Me da vergüenza decirlo, pero la historia no se puede cambiar: el Orejones y yo levantamos la mano muy
alto, como si nos supiéramos una pregunta de las que hace la sita Asunción en la escuela. Sólo de
recordarme con la mano levantada me dan ganas de vomitar. —Nos podemos turnar —esta gran idea fue del Orejones.
—¡Eso, nos podemos turnar! —el recuerdo de esta frase que yo pronuncié me atormenta.
—Bueno, un rato uno y un rato otro. Sin pelearse, eh —a Yihad de vez en cuando le gusta hacerse el
padrecito.
Si el Orejones y yo hubiéramos sido dos perros habríamos movido la colita.
—¿Y quién es el primero? —preguntó el Orejones.
—Para que no haya problemas —dijo Yihad— lo haremos por estricto orden alfabético. Primero, el
Orejones, y después, el Gafotas.
—Pero si la O va después que la G —tampoco va uno a callarse siempre.
—Bueno, pues da igual, primero el Orejones. Ves, eso te pasa por hacerte el listo, Manolito —me dijo el
gran jefe.
Le dejó el cigarro al Orejones y se fue a dar patadas mortales al balón. Los chicos del Baronesa no le
pasaban pelota, así que Yihad cada poco venía a dar una calada.
—Ahora le toca al Gafotas.
¡Por fin! Me había tocado. No es por nada, pero sujetaba el cigarro como si me hubiera pasado toda la vida
fumando, como un maestro, y es que uno es un gran observador.
Dejé de ser aquel niño de principios que era hacía un momento y me puse la gorra con la visera para atrás.
Pensé que si en ese momento pasaba por el parque del Ahorcado un cazatalentos del cine me hubiera
contratado al instante.
—Eh, tú, chaval, ¿tienes alguna experiencia como actor? —me diría el cazatalentos.
—¿Y qué es la experiencia comparada con el talento innato? —le contestaría yo con mi cigarro en la mano.
Pero los grandes productores del cine no suelen pasar por mi parque. No les pilla de camino. A quien sí que
le pilla de camino es a mi madre, que todas las tardes se baja con el Imbécil a darle de comer sus yogures. Al
Imbécil, en vez de comerse los yogures con azúcar, le gusta comérselos con tierra. Es un niño de
comportamientos extravagantes. Así que no me extrañó verlos, lo que me extrañó es que mi madre vino
corriendo hacia mí. Su mirada era terrorífica, de las que helarían la sangre a cualquier hijo. Estaba claro que
no corría para demostrarme su cariño. Yo pensé: «¿Qué habré hecho tan malo en las últimas veinticuatro
horas?». Eso es lo peor que te puede pasar en la vida, saber que te la vas a cargar y no saber por qué.
Mi madre se puso delante de mí, jadeando como esas mujeres de las películas que se enfadan con toda su
alma.
—¿Qué haces con ese cigarro en la mano?
Así que era eso. Menos mal que por esta vez mi madre se equivocaba y me tomaba por lo que no era: por un
fumador empedernido.
—Se lo estoy sujetando a Yihad.
Pero el gesto de mi madre no cambió. De vez en cuando enseñaba un poco los dientes, comohace la perra de
la Luisa cuando quiere pelea. Habría que explicárselo mejor.
—Primero se lo ha sujetado el Orejones y ahora me toca a mí —no sabía qué había de malo en sujetarle el
cigarro a un amigo.
Mi madre llamó a Yihad:
—Yihad, ¿este cigarro es tuyo?
Yihad se acercó, dijo que no con la cabeza y se volvió con sus colegas. —A mí no me mire —le dijo el Orejones a mi madre—, yo no sé nada de ese cigarro.
«Cerdo traidor», pensé yo con odio reconcentrado. Mi madre me dijo:
—Ponte bien la gorra, sinvergüenza, que no te puedo dar una colleja.
Me puse la gorra como siempre y puse la nuca para facilitarle el trabajo a mi madre. La colleja cayó
implacable. Fue un buen trabajo por su parte, lo reconozco.
Después fue imposible convencerla de que yo no había fumado. A ella se le mete una idea en la cabeza y es
imposible cambiarla por otra.
Mi padre me dio una charla de hombre a hombre y me dijo que el día que quisiera fumar que lo hiciera
delante de él y dentro de los muros de mi casa, sin que me viera nadie.
La Luisa subió un prospecto médico que traía unas normas sobre cómo abandonar el tabaco.
El Imbécil, que siempre quiere imitarme, hacía como que fumaba con el chupete. Y mi abuelo, cuando ya
estábamos en la cama, me dijo:
—Eres un nieto digno de tu abuelo: sentido del humor, ironía... ¿Sabes que cuando tu madre me pilla
fumando en el bar yo le digo que estaba sujetándole el cigarro a otro?
—Abuelo... Soy inocente.
—Pues claro que sí, majo, cómo no va a ser inocente un niño de ocho años...
Supe entonces que nadie jamás me creería, y como un condenado que cumple una condena injusta y cruel
me dormí. Pensé en eso que dice mi abuelo muchas veces:
—Lo importante en la vida es tener la conciencia tranquila.
Yo era el único que podía tener la conciencia tranquila y el único que se había llevado la bronca, así que no
comprendía muy bien qué provecho se le sacaba a eso de tener la conciencia tranquila si los demás estaban
por no creerte. No creo que al Orejones y a Yihad les importara mucho eso de la conciencia. Ellos no tienen
conciencia.
Me puse a imaginar venganzas. Vengarse del Orejones es bastante fácil: con no hablarle en toda la mañana o
no darle la mitad de mi bocadillo (a él siempre se le olvida) ya se pone muy dramático. Pero de Yihad no
podría vengarme hasta que pasaran muchos años y yo fuera el dueño de una gran empresa y él viniera a
pedirme trabajo. ¿Y si yo no llegara a ser nunca el dueño de una gran empresa y él nunca viniera a pedirme
trabajo? Entonces me tendría que tragar con patatas la que me había hecho hoy.
Me quedé dormido y aquella noche soñé que yo era un gángster y que estaba vestido con un traje oscuro con
rayas blancas y sombrero y zapatos a dos colores. El Orejones era el camarero del bar y yo chasqueaba los
dedos para que me trajera otra copa. A mi lado estaba la Susana, vestida con un traje largo, y me decía:
—Siempre te he preferido a ti, Manolito. Tu inteligencia no se puede comparar con la de ninguno de los de
la banda. Por algo eres el boss, el jefe.
Yo sonreía comprendiendo que tenía razón y daba una calada a un puro enorme que tenía en la mano.
—Observa —le decía a la Susana, y hacía con el humo unos anillos enormes que luego se convertían en
corazones.
—¡Cómo mola! —decía la Susana con gran admiración.
Entonces yo le daba unos toques al puro para que cayera la ceniza. No caía en el suelo. Caía en la cabeza de
Yihad que, por cierto, no sé si te lo había dicho: me estaba sacando brillo a los zapatos.
Fue el mejor sueño de mi vida. De ilusión también se vive.

Сейчас пол-Карабанчеля ходит по улицам, обсуждая преступление, которое я совершил. Вот тебе мой совет: если хочешь сохранить какой-нибудь секрет, ступай жить в другой квартал, а в этом сохранить секрет просто невозможно.

А самое забавное во всем этом то, что я не совершал никакого преступления, клянусь, хотя сейчас мне никто не верит.

А начну я свою ужасную историю с самого-самого начала.

Значит, шли мы с Ушастиком после обеда и ели мороженое, сажая пятна на футболки, и вдруг увидели Джихада, сидящего на скамейке в парке Висельника.

- Эй, Джихад, ну и скучища, – окликнул его Ушастик.

- Зеленая скучища, прям, как кочанище, – уточнил я, поскольку являюсь маньяком точности и правильности языка.

Сказав это, мы направились к нему. Нас точно, никто не понимает. Одни отвернулись от нас, другие тоже, но с бóльшим достоинством.

- Какие люди, Очкарик и Ушастик. Ну и неряхи вы, парни, теперь вашим матерям придется стирать футболки.

Джихад наш ровесник, но ему нравится разыгрывать из себя старшего, и гулять с парнями, которые учатся в техникуме “баронессы Тиссен”. В последнее время он воткнул себе в ухо две серьги и носит бейсболку козырьком назад. С нами Джихад почти не общается, потому что считает нас мелкими сошками, поэтому когда он предложил нам сесть, мы жутко обрадовались и плюхнулись рядом с ним. Говорю тебе, как на духу, у нас с Ушастиком нет никакого достоинства.

Джихад сказал нам, что ждет ребят из “баронессы”, чтобы по-дружески погонять с ними в футбол.

- Можете остаться и посмотреть.

Мы собирались поблагодарить его, когда он сделал нечто такое, что мы рты пораскрывали: из заднего кармана штанов Джихад выудил пачку сигарет и сунул одну из них в рот.

- Вам не предлагаю: мелюзга не курит, – важно заявил он.

Когда Джихад подсмеивается над нами подобным образом, на наших с Ушастиком лицах появляется классическая дурацкая улыбка. Я знаю, что другие ушли бы, но мы с Ушастиком – герои сопротивления.

- Смотрите, как я подожгу спичку.

Джихад взял спичку, чиркнул ею о ноготь, и спичка загорелась.

- Круто! – в один голос воскликнули мы с Ушастиком.

Потом он сунул сигарету горящим концом в рот, и даже не поморщился от боли, наоборот, как ни в чем не бывало, выпустил дым изо рта.

- Круто! – снова сказали мы.

Джихад начал выпускать кольца дыма, а потом научил нас, как выпускать дым из нодрей, и как можно разговаривать, не вытаскивая сигарету изо рта и даже не замечая ее. И с каждым таким показом мы с Ушастиком повторяли свое:

- Круто!

Тут пришли ребята из “баронессы”, и все с бейсболками козырьком назад. Джихад вскочил со скамейки и побежал к ним, чтобы пойти с ними. Ушастик перевернул свою бейсболку.

- Ну и подлиза же ты, Ушан, – сказал я ему. В эти минуты я считал себя принципиальным ребенком, ребенком с козырьком вперед, которого не так легко подкупить.

Джихад снова подошел к нам.

- Мы сейчас будем греть мышцы. Не хочет кто-нибудь из вас подержать сигарету?

Мне стыдно говорить это, но историю не изменить: мы с Ушастиком вытянули руки вверх так высоко, словно знали ответ на вопрос, который задает в школе сита Асунсьон. Меня тошнит от одного только воспоминания о себе с поднятой рукой.

- Мы можем держать по очереди, – подал грандиозную идею Ушастик.

- Ага, мы можем меняться! – меня терзает воспоминание об этой, сказанной мною, фразе.

- Ладно, немного подержит один и немного другой. И без драк, ясно? – иногда Джихаду нравится играть роль отца.

Если бы мы с Ушастиком были собаками, то завиляли бы хвостиком.

- А кто первый? – спросил Ушастик.

- Чтобы не было проблем, пойдем в порядке алфавита, – важно произнес Джихад. – Сначала Ушастик, потом Очкарик.

- Но ведь У идет после О, – я тоже не собирался вечно молчать.

- Это неважно, Ушастик – первый. А ты не строй из себя умника, Манолито, – приказал мне босс.

Джихад оставил сигарету Ушастику, а сам пошел убойно бить по мячу. Ребята из “баронессы” не пасовали ему мяч, и Джихад то и дело подходил к нам, чтобы затянуться сигаретой.

- Теперь очередь Очкарика.

Ну наконец-то, пришла моя очередь! Не имея никакого представления о курении, я взял сигарету так, будто курил всю свою жизнь и являлся в этом деле большим докой. А все дело в том, что я очень наблюдательный.

Я перестал быть принципиальным ребенком, которым был совсем недавно, и нахлобучил бейсболку козырьком назад. Я еще подумал, что если бы в эту минуту по парку Висельника проходил кинорежиссер по работе с актерами, он тут же заключил бы со мной контракт.

- Эй, парень, – спросил бы меня кинорежиссер, – у тебя есть какой-нибудь актерский опыт?

- Да что такое опыт в сравнении с врожденным талантом? – с сигаретой в руке ответил бы я ему.

Но все знаменитые продюсеры обычно не гуляют по моему парку. Парк им не по пути. А вот кому парк по пути, так это моей маме, которая каждый вечер спускается сюда с Дуралеем, чтобы скормить ему его йогурты. Дуралею нравится есть йогурты с землей вместо того, чтобы есть их с сахаром. Поведение этого ребенка весьма экстравагантное. Короче, я не удивился, увидев их, меня удивило, что мама неслась ко мне на всех парусах. Ее взгляд был ужасающим, из тех взглядов, от которых у любого сына заледенеет кровь. Было ясно, что она бежала ко мне вовсе не за тем, чтобы показать свою нежность. “Что такого ужасного сделал я за последние двадцать четыре часа?” – подумал я. Самое худшее, что может произойти в твоей жизни, это знать, что тебя собираются наказать, но не знать, за что. Мама встала передо мной, дыша так, как дышат в фильмах ужасно разозленные женщины.

- Что ты делаешь с сигаретой в руке?

Так вот в чем дело. Хорошо еще, что на этот раз она ошиблась и приняла меня за заядлого курильщика, каким я не был.

- Держу сигарету Джихада.

Но выражение материнского лица ничуть не изменилось. Иногда мама слегка показывает зубы, как делает собака Луисы, если хочет подраться. Вероятно, мне следовало объяснить все попонятнее.

Сначала сигарету держал Ушастик, а теперь моя очередь, – я не понимал, что плохого в том, чтобы подержать сигарету друга.

- Джихад, это твоя сигарета? – позвала Джихада мама. Подойдя к нам, Джихад молча помотал головой и вернулся к приятелям.

- Не смотрите на меня, – сказал моей маме Ушастик. – Я ничего не знаю про сигарету.

“Предательская свинья”, – подумал я, и с ненавистью посмотрел на него.

- Надень бейсболку, как следует, бессовестный мальчишка, а то я не могу дать тебе подзатыльник, – приказала мама.

Я надел бейсболку как обычно и подставил матери затылок, чтобы облегчить ей работу, и тут же на меня безжалостно обрушилась неумолимая затрещина. Признаю́, со стороны мамы это была отличная работа.

Потом ее уже нельзя было убедить в том, что я не курил. Она вбила эту мысль себе в голову и изменить ее на другую не могла.

Затем у меня состоялся мужской разговор с отцом, и он сказал, что если мне захочется курить, чтобы я делал это дома, в его присутствии, но так, чтобы никто не видел.

Луиса принесла медицинскую брошюру о том, как бросить курить.

Дуралей, который всегда хочет подражать мне, делал вид, что он курит соску, а дедуля сказал мне, когда мы уже легли в кровать:

- Ты достойный внук своего деда, ироничный и с чувством юмора... Знаешь, когда твоя мать застукала меня курящим в баре, я сказал ей, что просто держу сигарету другого.

- Дедуля... Я не виноват.

- Конечно, не виноват, малыш. Разве может восьмилетний мальчуган быть виноватым?..

И вот тогда я понял, что никто никогда мне не поверит, и уснул, как осужденный, несущий суровое и несправедливое наказание. Я подумал о том, что частенько говорит мне дедуля:

- Самое главное – это иметь чистую совесть.

Я был единственным, у кого совесть была чиста, и единственным, кто получил нагоняй. Короче, я плохо понимал, какой прок в чистой совести, если остальные тебе не верят. Не думаю, что для Ушастика и Джихада очень важна эта самая совесть. У них ее вообще нет.

Я принялся представлять себе месть. Отомстить Ушастику достаточно легко: его впечатлит и то, что я не буду разговаривать с ним весь день и не дам ему половину бутерброда, а свой он всегда забывает. А вот Джихаду я не смогу отомстить много-много лет, пока не стану владельцем огромной компании, и он не придет ко мне проситься на работу. А если мне никогда не удастся стать владельцем огромной компании, и он никогда не придет проситься на работу? Тогда мне придется молча проглотить то, как он обошелся со мной сегодня.

Я уснул, и мне приснилось, что я был гангстером. На мне был черный костюм в белую полоску, сомбреро и двухцветные ботинки. Ушастик был официантом в баре, а я сидел за столом и щелкал ему пальцами, чтобы он принес мне еще один бокал. Рядом со мной была Сусана в длинном платье.

- Ты всегда мне больше нравился, Манолито. Твой ум не может сравниться ни с чьим из банды, поэтому ты – босс, главарь, – сказала она.

Я улыбнулся ей, понимая, что она права, и затянулся огромной сигарой, которая была в моей руке.

- Смотри, – ответил я Сусане, выпуская несколько огромных колец дыма, превратившихся потом в сердечки.

- Как круто! – восхитилась она.

Тогда я несколько раз стукнул по сигаре пальцем, чтобы стряхнуть пепел. Пепел упал не на пол, он посыпался на голову Джихада, который, само собой разумеется, до блеска начищал мне ботинки.

Это был самый лучший сон в моей жизни, но во сне мы ведь тоже живем.

 

rollo repollo – детское выражение, сродни нашему скука смертная, скука зеленая, основанная на рифме слов скука и кочан

dar una calada – здесь: затянуться сигаретой

cazatalentos человек, занимающийся поиском людей для какой-либо работы и заключающий с ними контракт (в данном случае это режиссер по работе с актерами)