Nieves Hidalgo - Angel Negro

Ньевес Идальго - Черный Ангел. Глава. 7

 

Tal como temían, no les permitieron descansar demasiado. Apenas dos horas después, los
desataron y los sacaron de la choza. Fuera aguardaba el sujeto que se había convertido en su amo. Y
otro más joven, que se le parecía en los rasgos y cuya constitución adelantaba ya lo que iba a ser al
cabo de unos años.
Acompañando a ambos, había tres sujetos fornidos, de cuyas caderas colgaba el correspondiente
látigo: capataces, no les cupo duda alguna. Demasiados perros para supervisar a dos pobres
prisioneros, pensaron al unísono.
– Estáis en «Promise» -empezó diciendo el orondo hacendado, después de mirarlos de arriba
abajo-. Mi nombre es Sebastian Colbert y desde ahora me pertenecéis en cuerpo y alma. Trabajaréis
en los campos de caña de azúcar desde las cinco de la mañana hasta el anochecer. Comeréis dos veces
al día y acataréis mis órdenes, las de mi hijo y las de vuestros capataces, al pie de la letra.
Miguel elevó una ceja con cinismo; no esperaba que los pusieran al tanto de lo que les
aguardaba. Y ese mínimo gesto no agradó a Colbert, que se adelantó un paso.
– Si te interesa vivir lo suficiente, cabrón, es mejor que borres de tu cara ese rictus de príncipe
destronado. Aquí no eres más que un esclavo al que voy a manejar como me venga en gana, porque
la ley así me lo permite. Puedo matarte y nadie me pedirá cuentas. De manera, que tú eliges. -Volvió a
guardar distancias, como si estar cerca de ellos lo mancillara-. Pero os prometo una cosa:
lamentaréis no haber muerto antes de llegar a Port Royal.
Balanceando sus carnes, se fue alejando con los suyos y ellos volvieron a ser encadenados.
Al caer la noche, regresó el grueso de los braceros y la choza se llenó de cuerpos sudorosos y
agotados: ocho cautivos apiñados en el interior de un espacio tan reducido. Todos ellos eran negros.
Apenas les dedicaron una mirada y no dijeron nada, limitándose a sentarse en los huecos vacíos.
Llegó la cena, una escudilla con una masa indefinible que devoraron con avidez, y luego se
tumbaron sobre una especie de colchonetas. No hubo ración para los españoles y poco después en la
choza reinaba el silencio.
A Miguel le fue imposible conciliar el sueño. La corta cadena apenas le permitía moverse y el
hambre le roía el estómago. Recordó, una a una, las palabras de Colbert. Y aunque entendía que aquel
seboso quisiera ponerlos en su sitio, no conseguía comprender su última amenaza. De su tono cabía
deducir indicios vengativos, como si deseara más colgarlos de una soga que aprovecharse de su
fortaleza física y de su juventud. Y si así era, ¿por qué los había comprado?
Diego se había quedado dormido en una postura inverosímil. Miguel se prometió de nuevo
sacarlo de allí aunque le fuera la vida en ello. No podía permitir que a su hermano se la arrebataran
en aquella asquerosa isla, constantemente azuzado por los látigos de los capataces, humillado y
vencido. Antes de eso, sería capaz de estrangularlo con sus propias manos.
Miguel comprendió muy pronto a qué se refería Colbert cuando dijo que preferirían haber
muerto.
Los despertaron a las cuatro de la madrugada, les proporcionaron un desayuno grasiento y
repugnante y los hicieron montar en los carros para dirigirse a los campos.
Con los pantalones blancos con que los presentaron en la subasta como única prenda, sus
espaldas y brazos debieron soportar los rayos de sol durante todo el día. Pararon de trabajar a media
mañana durante unos diez minutos, momento en el que algunas mujeres -esclavas también– se les
acercaron para repartir agua. Luego, vuelta al trabajo. Y cuando regresaron a las chozas, el
agotamiento apenas les permitió refrescarse y cenar algo. Su único pensamiento era dejarse caer
sobre cualquier superficie y dormir. Las horas de silencio los sumieron en la inconsciencia de su
humillante destino, durante las mismas, se obstruyeron de la presión de los capataces, del sol
inclemente y de la asfixia abrumadora de su esclavitud. Dormidos, evitaban al menos la crueldad de
algún capataz, que, según su estado de ánimo, dejaba caer el látigo sobre sus lacerados hombros,
exigiéndoles trabajar más o más aprisa.
Los empleados de Colbert tardaron muy poco en darse cuenta de lo fácil que resultaba provocar
a Miguel. Sólo hacía falta zaherir a Diego para que se revolviera y fuera él el objeto del castigo.
Disfrutaban con aquel juego despiadado y perverso. Sojuzgar al español fue convirtiéndose en algo
cotidiano y Diego sufría y sufría, sin poder hacer otra cosa que callar para evitar males mayores. Una
y otra vez suplicaba a su hermano calma, pero todo era inútil, y la mayoría de las noches, Miguel se
derrumbaba sobre el suelo, extenuado, molido a golpes o con marcas de látigo en su espalda.
Diego temía por él y pensaba que no saldría vivo de aquella maldita hacienda.
Kelly había elegido un vestido azul claro de escote cuadrado, manga corta y amplia falda.
Lidia, la criada mulata que su tío le asignó a su llegada, le tendió una pamela a juego. A Kelly le
agradaba la muchacha, joven y bonita. Se había convertido en alguien imprescindible para ella.
– No hace tanto calor, Lidia.
– Si no se protege, acabará con el rostro tan oscuro como el mío, señorita.
– Pues el tuyo es muy hermoso.
La mulata agachó la mirada, con la satisfacción pintada en el semblante. Era tres años mayor que
la nueva ama y aunque la vida la había tratado mal, sabía que era cierto que su cara conservaba aún la
frescura, y que era de un cremoso tono tostado, y suave como el terciopelo. Sin embargo, aquellos
regalos del Cielo, lejos de un consuelo, suponían para ella la mayor de las desgracias. A causa
precisamente de su figura delgada y cimbreante, de su piel sedosa y su rostro bonito, había pasado ya
varias veces por la cama de Sebastian Colbert. Y por la de su hijo. Kelly lo sabía, pero no deseaba
hablar de ello. Y Lidia tampoco, aunque cuando pasaba la noche en la casa le era imposible
disimularlo al día siguiente. Odiaba a Colbert y odiaba a su hijo, que fue el primero en someterla,
cansado de las putas a las que frecuentaba en Port Royal. Desde que la habían comprado, hacía ya dos
años, soportaba su agonía en silencio. Solamente se había confiado a Kelly, a quien admiraba por ser
distinta, por haberle tendido una mano amistosa, por haber dado la cara por ella.
Se lo había contado todo una tarde, entre sollozos. Primero había sido usada por Edgar y cuando
el joven emprendió viaje a Europa, su padre tomó el relevo. Edgar regresó del viejo continente con
aires de grandeza y, al parecer, con una buena bolsa de dinero. Intentó volver a llevarla a su cama,
comprársela al viejo incluso. Pero Sebastian se negó: ahora era de su exclusiva propiedad.
– Cuando fui llamada por primera vez a la habitación del amo -le había contado con la expresión
apenada de quien revive una pesadilla-, traté de escapar. Sólo conseguí un castigo y, de todos modos,
acabé siendo suya. Aquel día comprendí que mi vida dependía de él y decidí seguir viva.
Para Lidia, la llegada de Kelly a «Promise» fue una bendición. Ella la apoyaba, le mostraba
confianza, le contaba sus secretos, cosas de Inglaterra… Sobre todo, se interponía cuando era
necesario suavizar alguna reprimenda. Desde que entró en su vida, el látigo no había tocado su piel.
Kelly Colbert era amable con todos los sirvientes, pocas veces se la veía irritada -salvo con su tío y
su primo-, pedía las cosas por favor, daba las gracias… La adoraban, porque no estaban
acostumbrados a un trato amable de nadie.
– No sé lo que haré cuando usted se marche, señorita -se lamentaba mientras le recolocaba el
cabello bajo la pamela.
– Tú te vendrás conmigo.
– ¿Haría eso por mí? -preguntó Lidia, magnetizada por la perspectiva-. ¿Lo haría de veras,
m’zelle?
– ¿Por qué no? Eres fiel, trabajadora y estás atenta a lo que necesito. Le diré a mi tío que eres el
único recuerdo que me llevaré de mi estancia en Jamaica. Te compraré, si es necesario. Y luego serás
libre. Siempre, claro… que tú estés de acuerdo.
A Lidia se le mezcló la ilusión con el llanto y se arrodilló a los pies de la joven.
– ¡Ah, sí, m’zelle! Es usted un ángel. Es…
– ¡Vamos, levántate, Lidia! No seas niña. -La ayudó a incorporarse y le secó las lágrimas-. No
me gusta verte llorar, los párpados se te hinchan y estropean tus ojos, que son preciosos. Y tampoco
me gusta que te humilles. Nadie debe hacerlo.
– Pero ¡es que es usted tan buena conmigo! -Arreció el llanto.
– ¡Jesús! Si lo sé no te digo nada. Anda, pide que me traigan el landó, por favor.
Lidia se apresuró a cumplir su petición y Kelly suspiró, buscó su bolsito y esperó. Le bullía la
sangre. Se llevaría a Lidia con ella, sí. Claro que se la llevaría. ¡Y cada esclavo de «Promise», si
pudiera! Luego, quemaría la plantación. ¡Todas las malditas plantaciones de la isla!
Se obligó a relajarse. Sabía que podía hacer muy poco en favor de los esclavos. ¿Quién era ella
para luchar contra el sistema establecido? Nadie, sólo una invitada. ¡Dios! ¡Cuánto deseaba ver llegar
la carta de su padre pidiendo que regresara a Inglaterra! En «Promise», se ahogaba. Pero una vez
más, se felicitó por haberse opuesto al compromiso pactado por su padre, que le había permitido
conocer el verdadero talante de su tío y de Edgar y, de paso, las condiciones de vida de los negros y
la crueldad de los blancos que dictaban las leyes y las aplicaban a su antojo. Se le formó un hoyuelo
en la mejilla al recordar las diferencias con Europa: Kelly había amenazado con dejar plantado en el
mismo altar a su pretendiente si la obligaban a aquel matrimonio. Nunca aprendería a controlar su
genio. Ahora, pagaba las consecuencias de su desvarío.
– En una isla perdida en el océano -le había dicho su padre-, tal vez allí te parezca que la
proposición de casarte no es tan descabellada.
Por supuesto que seguía siendo descabellada para ella, a pesar del destierro. Y era verdad que
odiaba aquel lugar, no sólo por ser testigo de la forma en que los dueños de las plantaciones hacían
de los esclavos la base de su existencia y su riqueza, sino porque a Port Royal comenzaban a llegar,
cada vez con más frecuencia, bucaneros y corsarios. Existía, eso sí, un acuerdo tácito entre éstos y el
gobierno de la isla. Sin embargo, las mujeres empezaron a sentirse inseguras y no se atrevían a salir
solas. Por eso Kelly se había acostumbrado a cabalgar a diario o a utilizar el landó, pero sin salir de
los confines de «Promise». A Port Royal sólo le estaba permitido ir en compañía de su tío, de Edgar
o de capataces armados. Eso era dependencia y ella siempre amó la libertad, pero tenía que
aguantarse.
Entendía que Colbert no podía permitir que a ella le pasara nada. Soportaba, por tanto, los largos
y tediosos días como mejor podía. Lidia había sido para ella un escape, alguien con quien hablar y
reír. Ella y Virginia Jordan eran sus únicas amigas.
– El landó está listo, m’zelle.
Kelly dejó que el caballo eligiera el camino. Sin percatarse, se estaba acercando a los campos de
caña.

Как и опасались братья, долго отдыхать им не дали. Часа через два их отвязали от столба и выволокли из хибарки. Снаружи их поджидал давешний тип, ставший теперь их хозяином, и с ним был еще один, помоложе, но с похожими чертами лица и телосложением, по которому уже теперь можно было угадать, каким он будет через несколько лет.
Обоих сопровождали три рослых, крепких здоровяка. На бедре каждого из них висел кнут. “Вне всякого сомнения, эти негодяи – надсмотрщики, следящие как псы за двумя бедными пленниками”, –  в унисон подумали братья.
- Вы находитесь в моей усадьбе “Подающая надежды”, – начал пузатый землевладелец, оглядев обоих с головы до ног. – Меня зовут Себастьян Колберт, и отныне вы принадлежите мне и телом, и душой. Вы будете трудиться на плантациях сахарного тростника с пяти утра до сумерек. Дважды в день вас будут кормить, и вы в точности и беспрекословно будете выполнять все мои приказания, а также приказания моего сына и надсмотрщиков.
Мигель полувопросительно приподнял бровь, и в этом жесте проглядывал оттенок вызова; он не предполагал, что их так быстро просветят относительно ожидавшего их будущего. Это мимолетное, еле уловимое движение лица не понравилось Колберту.
- Если тебя, скотина, в достаточной степени интересует жизнь, – Колберт шагнул вперед, – будет лучше, если ты сотрешь со своей рожи эту мину свергнутого с престола принца. Тут ты не более чем раб, с которым я буду обращаться, как мне заблагорассудится, потому что здешний закон мне это позволяет. Я могу убить тебя, и никто не призовет меня к ответу. Так что выбирай. – Он снова отошел назад, будто боясь запачкаться. – Но одно я вам обещаю: вы сильно пожалеете, что не сдохли по дороге в Порт-Рояль.
С этими словами Колберт, неуклюже переваливая телеса, пошел прочь вместе со своими спутниками, а братья вновь оказались привязанными к столбу.
На землю опустилась ночь. Группа работников вернулась с полей, и вмиг хижина наполнилась потными и измученными телами: на маленьком клочке свободного пространства сгрудились восемь невольников. Все они были негры. Мельком и с безразличием взглянув на братьев, не говоря ни слова, они устало садились на свободное место. Принесли ужин – одну-единственную миску с непонятной бурдой. Пленники с алчностью набросились на варево, жадно поедая его. Испанцам же не предназначалось даже этого скудного пайка. Покончив с ужином, негры ложились на какие-то подстилки, некое жалкое подобие тюфяков. Вскоре в лачуге воцарилась тишина.
Мигель никак не мог уснуть. Короткая цепь едва позволяла ему шевельнуться, а от голода грызло в животе. Он одно за другим вспоминал слова Колберта, понимая, что этот жирный боров хотел поставить их на место, но он не понимал его последней угрозы. В тоне толстяка были явно заметны признаки мстительности, словно ему больше хотелось вздернуть их на веревке, нежели использовать по назначению их физическую силу и молодость. Но если это было так, тогда зачем он покупал их?
Диего удалось заснуть в какой-то невообразимой позе. Глядя на брата, Мигель снова пообещал себе, что положит всю свою жизнь на то, чтобы вытащить его отсюда. Он не мог позволить, чтобы  брат медленно угасал в заточении на этом гнусном острове, постоянно подгоняемый кнутами надсмотрщиков, сломленный и униженный. Этому не бывать, скорее он задушит его своими собственными руками.
Мигель очень быстро понял, что имел в виду Колберт, говоря, что лучше бы они сдохли по дороге. Их будили на рассвете, в четыре часа, давали на завтрак отвратительную, жирную и вязкую баланду, сажали в телеги и везли на поля.
Единственной одеждой рабов были белые штаны, в которых их выводили на подмостки аукциона, а их спины и руки весь день должны были терпеть палящие солнечные лучи. В полдень они прерывали работу на пару десятков минут. В это время к ним подходили женщины, тоже рабыни, и распределяли воду, а потом все снова принимались за работу. Когда они, измотанные, возвращались в свои хижины, сил едва хватало только на то, чтобы наскоро перехватить что-то на ужин. Их единственной мыслью было поскорее на что-нибудь свалиться и поспать. В эти спокойные часы тишины они не осознавали унизительность своей судьбы, отгородившись от понуканий надсмотрщиков, немилосердно палящего солнца и от гнетущего удушья своего рабского существования. По крайней мере во сне их не тревожила жестокость какого бы то ни было надсмотрщика, который, следуя своей звериной сущности, опускал кнут на их иссеченные плетьми плечи, заставляя работать еще быстрее.
Наемники Колберта быстро заметили, как легко было вывести Мигеля из себя. Стоило только задеть Диего, и он тут же бросался на обидчика, немедленно становясь объектом наказания. Надсмотрщики вовсю развлекались, получая наслаждение от этой гнусной и жестокой игры. Усмирение непокорного испанца превратилось для них в ежедневную забаву, а Диего мучился и страдал, не имея возможности сделать что-либо, кроме как молчать, чтобы избежать бóльших бед. Снова и снова упрашивал он брата успокоиться, но все было напрасно, и большинство ночей Мигель валялся на полу, избитый и истерзанный, с отметинами от кнута на своей спине. Диего боялся за брата, думая, что он не выберется живым из этого проклятого поместья.

Келли выбрала светло-голубое платье с закрытым воротом, короткими рукавами и пышной юбкой. Лидия, мулатка, выделенная дядей к приезду племянницы ей в услужение, надевала на голову своей госпожи широкополую соломенную шляпку в тон платью. Келли нравилась эта молоденькая милая девушка. В какой-то мере она стала для нее незаменимой.
- Сейчас не так жарко, Лидия.
- Если вы не защитите свое лицо, оно станет таким же темным, как мое, сеньорита.
- Но у тебя очень красивое лицо.
Мулатка потупила взгляд, но на ее лице отразилась радость. Она была на три года старше своей новой госпожи, но хоть жизнь и обходилась с ней сурово, она твердо знала, что ее смуглое, кремового цвета, лицо еще сохраняло свежесть, и было нежным, как бархат. Однако это служило ей слабым утешением, поскольку сей подарок небес являлся для нее самым большим несчастьем. Как раз из-за своей гибкой, худенькой фигурки, шелковистой кожи и милого личика, она провела уже много ночей в постели Себастьяна Колберта и его сына. Келли это знала, но не желала говорить об этом, и Лидия тоже, хотя, скрыть на следующий день тот факт, что она провела ночь в доме, девушка не могла. Лидия люто ненавидела Колберта и ненавидела его сына, который первым подчинил ее своей воле и уложил к себе в постель, устав от шлюх, к которым частенько наведывался в Порт-Рояль. Вот уже два года, с тех пор, как они купили ее, Лидия молча терпела эту муку. Девушка призналась в этом только Келли. Лидия восхищалась ею за то, что она была совсем другой, за то, что по-дружески протянула ей руку и взяла под свою защиту.
Как-то вечером, плача и всхлипывая, Лидия рассказала Келли все. Эдгар первым воспользовался ею в своих гнусных целях, а когда молодой Колберт отправился путешествовать в Европу, эстафету принял его отец. Из Старого Света Эдгар вернулся с замашками величественного аристократа и, судя по всему, тугим кошельком впридачу. Он попытался снова затащить ее в постель и даже купить у старика, но Себастьян не согласился, и теперь Лидия была исключительно его собственностью.
- Когда хозяин первый раз позвал меня к себе в комнату, я постаралась избежать этого, – продолжала Лидия свой горестный рассказ, повторно переживая тот ночной кошмар, – но добилась только наказания, и все равно закончилось тем, что я стала его. В тот день я поняла, что моя жизнь зависит от него, и решила продолжать жить дальше.
Для Лидии приезд Келли в “Подающую надежды” был благословением небес. Келли оказывала ей всяческую поддержку, полностью доверяла ей и делилась своими секретами. Она рассказывала Лидии об Англии и о тамошних порядках... Лидия обращалась к Келли, когда нужно было смягчить наказание за какую-либо провинность. С тех пор как Келли вошла в ее жизнь, кнут больше не касался кожи молоденькой мулатки. Келли Колберт была приветлива со всеми слугами; они редко видели, чтобы она сердилась – разве что на дядю или кузена. Прося что-нибудь, она всегда добавляла “пожалуйста”, а после благодарила... Слуги обожали ее, потому что не привыкли к любезному обращению.
- Не знаю, что я буду делать, когда вы уедете, сеньорита, – сетовала Лидия, поправляя волосы юной госпожи под шляпкой.
- Ты поедешь со мной.
- Вы возьмете меня с собой? – восторженно спросила Лидия, обрадованная столь заманчивой перспективой. – Вы, правда, возьмете меня, мамзель?
- А почему бы нет? Ты – надежная, работящая, внимательная, всегда знаешь, что мне нужно. Я скажу дяде, что увезу тебя с собой на память о моем пребывании на Ямайке. Если будет нужно, я выкуплю тебя, а потом ты станешь свободной. Навсегда... конечно, если ты согласна.
У Лидии мечты смешались со слезами, и она упала на колени к ногам Келли.
- Ах, мамзель, конечно, конечно я согласна! Вы – ангел! Вы...
- Ну-ка, Лидия, встань. Не будь ребенком. – Келли помогла девушке подняться и утерла ей слезы. – Мне не нравится видеть, как ты плачешь. Когда ты плачешь, у тебя опухают веки и портят твои чудесные глаза. И я не хочу, чтобы ты унижалась. Никто не должен этого делать.
- Но Вы... Вы так добры ко мне! – Лидия расплакалась еще сильнее.
- Господи Иисусе! Если бы я знала, ничего не говорила бы. Иди, попроси, пожалуйста, чтобы мне подали ландо.
Лидия со всех ног бросилась выполнять поручение, а Келли вздохнула, нашла свою сумочку и стала ждать. Ее кровь бурлила. Возьмет ли она Лидию с собой? Конечно, возьмет. Если бы она могла, то забрала бы с собой всех рабов из поместья! А потом спалила бы плантацию. И не только дядину, а все эти чертовы, богом проклятые, плантации острова!
Девушка заставила себя успокоиться. Она понимала, что могла мало что сделать для рабов. Кем она была, чтобы бороться с установленной властью системой? Да никем, всего лишь гостьей. О, господи! Как она хотела увидеть пришедшее от отца письмо с просьбой вернуться в Англию! Она задыхалась в этом поместье, но еще раз поздравила себя с тем, что не согласилась на брак, о котором договорился ее отец, потому что этот отказ дал ей возможность узнать истинные человеческие качества дяди и Эдгара и, попутно, воочию увидеть условия жизни негров и жестокость белых, которые принимали свои законы и по своей прихоти применяли их. Келли горько усмехнулась, и от этого на ее щеке образовалась ямочка. Девушка вспомнила отличия здешних мест от Европы: раз ее принуждали к браку, то над ней нависла угроза оказаться на таком же алтаре домогавшегося ее мужчины. Видимо, она никогда не научится контролировать свой нрав, и вот теперь она платила за свой каприз.
- Возможно, на этом затерянном в океане острове, предложение выйти замуж покажется тебе не таким бессмысленным и нелепым, – в заключение сказал ей отец.
И тем не менее, несмотря на ссылку в эту глухомань, предложение о замужестве оставалось для Келли нелепым. Но правдой было и то, что она ненавидела это место, не только из-за того, что стала свидетельницей  установленных порядков, при которых владельцы плантаций делали рабов основой своего существования и своего богатства, но и из-за того, что в Порт-Рояль все чаще стали наведываться пираты и корсары. Между ними и правительством острова существовал негласный договор, но, тем не менее, женщины начинали чувствовать себя незащищенными и не осмеливались выходить одни. Келли, привыкшая каждый день совершать прогулки верхом или в ландо, не выезжала за пределы “Подающей надежды”. В порт-Рояль ей дозволялось ездить лишь в сопровождении дяди, Эдгара или под охраной вооруженных людей. Это делало Келли зависимой от них, а она всегда любила свободу. Но что делать? Приходилось терпеть.
Келли понимала, что Колберт не мог позволить, чтобы с ней что-нибудь случилось. Она старалась, насколько это возможно, вынести эти длинные, тоскливые дни. Лидия стала для нее шансом на спасение. С ней она могла поговорить и посмеяться. Она и Вирхиния Джордан были ее единственными подругами.
- Ландо подано, мамзель.
Келли предоставила лошади самой выбирать дорогу. Не замечая того, она подъезжала к тростниковым полям.

pamela a juego – шляпка, подобранная в тон одежде