El buen hijo - La puerta verde

Глава 27. Зеленая дверь

 

 

 

 

No recibo el día cansado. Me despierto cada mañana en este cuartucho de un colegio mayor
escocés, que es mucho peor de lo que era el dormitorio de casa de mi madre, pero no me despierto
cansado. Hay días que se me hacen cuesta arriba. No conozco a nadie. No me conoce nadie. En mis
clases del curso intensivo de inglés que me han exigido antes de empezar la carrera propiamente
dicha, únicamente hay asiáticos y algunos africanos y un brasileño muy pelma que está loco. Ellos
hacen su vida, tienen sus propios grupos. Con los españoles me he propuesto no juntarme, porque he
venido para lo que he venido, no para beber cervezas y hacer tortillas de patata en un infiernillo.
Aparte de que los conozco de vista, del comedor y eso, están en otras especialidades y son bastante
más jóvenes que yo. Esos días más difíciles me pregunto qué he venido a hacer aquí y si todo esto no
es una tontería, un caprichito, y nunca lograré dejar de ser el buen hijo, como mi hermana no dejará de
ser la hija avara, la que nunca se regala a nosotros ni a sus maridos, la que sólo se entrega a sus niños.
Entonces procuro recordar lo que me dije la última tarde tras el mostrador de la papelería: puede que
no sepa todavía dónde poner mi alma, pero sí sé dónde empezar a buscarla. Empieza donde te perdiste,
me digo. Y agarro un tren o un bus y vuelvo a los diecisiete. Viajo a Liverpool, a Manchester, a
Sheffield, a Leeds, a Londres, naturalmente, por no hablar de Abingdon, el famoso pueblo de
Radiohead donde ellos imagino que ya no viven. Me paseo por sus calles. Me tomo unas pintas de
cerveza, me como un horrible pastel de carne en algún pub y escucho a alguna banda que esté
empezando, de esas que todavía no han triunfado y buscan su estilo. Me gustan los grupos nuevos en
los que los chicos, aunque empiecen pareciéndose a otros, quieren parecerse a ellos mismos. Luego
uso mi carnet de estudiante, duermo en el albergue que toque y al día siguiente me vuelvo a mi college
tan fresco.
El otro domingo tuve un día especialmente arduo. Claro, los domingos son peligrosos porque hay
menos actividad y las horas son largas, sobre todo si llueve (y aquí llueve casi siempre) y no puedes
pasear. Como sé que no me puedo dejar llevar, que la fuerza de la costumbre no puede ser ahora ni mi
guía ni mi lumbre, me metí en el cine para pasar el rato y para hacerme al oído. Y como tenía un día
regular, para no ver un dramón del que además no iba a entender la mitad, me metí a ver una de
animación, porque por los dibujos siempre sacas el diálogo o te lo figuras. Me senté y al poco en las
butacas de delante se me sentaron dos madres con dos niñas. Ya me había fijado en ellas antes, en la
taquilla. Las niñas eran de la edad de mi sobrina Amelie, más o menos, y las madres como mi
hermana, pero pelirrojas. Lo que importa es que una de las madres era ciega, completamente; sus ojos,
que quizá de haber sido vidente hubieran sido verdes, estaban velados y entrecerrados. Se sientan,
empieza la peli y, como en todas las pelis, llega la parte truculenta. En ésta, la princesa protagonista
convertía involuntariamente a su madre en una osa feroz gigantesca con unas zarpazas terribles.
Entonces, las niñas se asustaron y una de ellas, la hija de la ciega, se tapó los ojos. Esto es normal y no
llama la atención, son niñas pequeñas y les impresionan las partes escabrosas de toda película infantil
que se precie.
—I don’t want to see it! I don’t want to see it! —decía aterrada la niña, que significa «no quiero
verlo, no quiero verlo» (hasta ahí me llega el inglés), mientras se refugiaba en el regazo de su madre
ciega.—
It’s alright, baby, it’s quite alright —decía la madre, que significa «no pasa nada, no pasa
nada»—. You can look. Look now, girl...
Me sobrecogió: una madre que no podía ver animaba a su hija a mirar. Una madre a la que le
faltaba algo tan importante era capaz, sin embargo, de transmitir a su hija confianza y decirle: ¡vuela!
¡Vuela! Yo te espero aquí. ¡Vuela! La peli acabó y la niña disfrutó mucho de ella, aplaudió incluso
cuando la osa feroz madre recupera su humanidad gracias a la valentía de la princesa hija. Los seres
humanos, cuando todavía somos niños, somos así, espontáneos. Luego, no sé por qué, nos averiamos.
Al verla salir de la sala tan sonriente, pensé si su mayor miedo no había sido al final también la puerta
de su mayor disfrute.
Me volví al colegio mayor paseando bajo la lluvia pertinaz de Edimburgo, que es una ciudad
bonita, por otra parte, y pensando en estas cosas, en si ganas algo mirando en lugar de tapándote los
ojos. Claro, yo no tengo una madre ciega que me acompañe. Y me acordé de Laura y de lo agradable
que fue esa noche con ella, cuando gastamos bromas sobre los pijamas que nos compraríamos y yo me
sentía tan despreocupado porque, sinceramente, ahora me daba cuenta, no tenía miedo. Y me dije: así
es como me gustaría ser siempre, un tipo alegre, con planes, un tipo que siempre está inventando, me
gustaría poder zambullirme en ese estado de ánimo igual que te tiras a una piscina, que te da repelús el
agua fría pero luego nadas, igual que te pones un disco y, según la voz te va cantando al oído y la
guitarra te va meciendo en la melodía, te sientes hondo y ardiente. Con todo el follón de la matrícula,
las convalidaciones, la maleta, cambiar los euros por libras, no me había despedido de Laura. Consulté
el móvil y ahí estaba su número. Lo tenía por lo del parte del perito y la visita del pintor, pero me dije:
no, no voy a llamarla, no porque salga caro el roaming, que conste. Me dije: voy a escribirle, pero no
un wasap ni al Facebook ni un correo electrónico, voy a escribirle una carta de papel. Porque al final
no había hecho caso a José Carlos y no le había contado a nadie las verdaderas razones por las que
cerrábamos la papelería y me venía aquí justo cuando mi madre estaba de baja con varias fracturas de
huesos. Seguía sin tener testigos que me comprometieran, que imagino que es lo que quería decir José
Carlos. Seguía sin mirar mi vida desde la ventanilla.
Entré en una tienda de pakis y me compré un cuaderno muy grueso, muy blanco, de páginas
satinadas, y un boli de esos de gel que son los que mejor deslizan. ¡Qué curioso era estar por primera
vez en mi vida al otro lado de la caja, comprando yo un cuaderno en lugar de vendiéndolo! Me acordé
de la discusión en aquella cena, del tío mentecato que me había cabreado poniendo el ejemplo del
arquitecto de Hitler. Qué lejos quedaba esa noche. Aquí estaba yo ahora convirtiéndome en uno de mis
clientes, esos a los que yo proporcionaba herramientas para la imaginación. «No se puede transformar
lo que no se ha imaginado antes.» Se me vino esta frase. Es un alegato en defensa de la lectura, de la
fantasía y tal. Está ahí, en la biblioteca del college, inscrito con letras doradas en un anaquel a modo
de decoración. Son grandes frases de escritores ilustres, y te diré que me gustan, que me hacen sentir
acompañado en esa penumbra grata mientras cavilo y doy vueltas a en qué quiero poner el alma. Pero
la de la imaginación es la frase que más se me ha grabado, quizá porque, como me dice mi madre, me
paso la vida buscando un manual de instrucciones del que apropiarme, y esa cita, de algún modo, es
una fórmula magistral: imagina lo que quieres y encontrarás el camino que te lleve. Sigo la posología
a rajatabla, porque ya te he dicho que, además de las fórmulas, me gusta el orden, y sé que las palabras
pueden ordenar el desorden. No voy a ocultar que muchas mañanas, antes de administrarme mi dosis
de imaginación o, lo que es lo mismo, de páginas en blanco, titubeo y cuando abro el cuaderno temo
que las palabras sólo ordenen en apariencia, que con su esplendor sólo disfracen ese batiburrillo, esa
vida mía incoherente sin objetivo como un autocar vacío que pasara siempre por la misma parada
porque carece de destino. Soy un principiante, me recuerdo a mí mismo cuando flaqueo en el intento,
todavía me equivocaré bastante. Así que algunos ratos, además de estudiar inglés, ésa es mi tarea:
imaginar mi vida, imaginarme a mí ordenando las cosas, aunque mucho de lo que me ha ocurrido, de
lo que he sentido, es tan pequeño que no llega ni a la categoría de acontecimiento y me avergüenza.
Me pregunto si contándolo, confesando esa vergüenza, que no es más que otra careta del miedo, se
desactivará un poco, porque el temor es, lo sé, lo que muchos días me separa del mundo. Me he
propuesto no rendirme, no descansar hasta llegar al desenlace, porque quizá al final del cuaderno esté
la puerta verde de la canción, la puerta del miedo que tengo que atravesar. Aunque unas veces me dé
vértigo y otras crea que no habrá nada tras ella, sólo vacío o más de lo mismo, persevero, porque
mientras reconstruyo el pasado para orientarme, quizá pronto imagine, dibuje, presienta el futuro para
vivirlo. Ese futuro que, aunque yo no tenga un Juan Perro ni una madre ciega que me diga: «¡Vuela!
¡Vuela! ¡Explora lo desconocido!», de algún modo miraré. Tengo este cuaderno en blanco y a lo
mejor, cuando lo rellene, qué sé yo, Laura, igual te gusta leerlo a ti.

У меня нет ни одного скучного дня. Каждое утро я просыпаюсь в комнатенке шотландского университетского общежития. Она гораздо хуже моей спальни в отчем доме, но я не просыпаюсь уставшим и унылым. Выпадают и тяжелые дни, ведь я никого не знаю, и никто не знает меня. В моей группе ускоренного изучения английского языка, который нужен мне, чтобы начать непосредственно саму учебу, есть несколько азиатов, африканцев и один полоумный, жутко занудный бразилец. Все живут своей жизнью, у них свои собственные компании. Примыкать к испанцам я не собирался, поскольку приехал сюда для познания, а не пить пиво и жарить тортилью с картошкой на спиртовке. Помимо того, что я знаю их в лицо и вижу в столовой, у них другие специализации, и они гораздо моложе меня. В такие трудные дни я задаюсь вопросом, зачем я приехал сюда, не дурь ли все это, не детский ли каприз, ведь я никогда не перестану быть примерным сыном, как моя сестра никогда не перестанет быть скупой дочерью, которая никогда не уделяет внимания ни нам с мамой, ни своим мужьям, целиком отдаваясь детям. Тогда я стараюсь вспомнить, что сказал себе в последний вечер за прилавком магазина: может, я все еще не знаю, куда дел свою душу, но знаю, где начать ее искать. “Начни оттуда, где заблудился,” – мысленно говорю я себе. Я сажусь в поезд или в автобус и возвращаюсь в свои семнадцать лет. Я еду в Ливерпуль, Манчестер, Шеффилд, Лидс, Лондон, не говоря уж, естественно, об Абингдоне, славном городе группы “Радиохед”, где они, как я полагаю, уже не живут. Я гуляю по улицам этих городов, выпиваю несколько пинт пива и съедаю ужасный мясной рулет в каком-нибудь пабе, слушая какую-нибудь начинающую группу из тех, что еще не прославились, а только ищут свой стиль. Мне нравятся новые группы, в которых парни, подражая другим, хотят казаться самими собой. Потом, воспользовавшись своим студенческим билетом, я засыпаю в первой подвернувшейся общаге, а утром бодрым и цветущим возвращаюсь в свой колледж.

 

Особенно тяжко по воскресеньям. Немудрено, воскресенья опасны, потому что мало дел, и время тянется дольше, особенно если дождливо (а дожди здесь идут почти всегда), и нельзя гулять. Поскольку я понимаю, что не могу отступать, а сила привычки теперь не может служить мне ни проводником, ни светочем, я пошел в кино, чтобы убить время и привыкнуть к речи. Был обычный день, и чтобы не смотреть какую-нибудь второсортную драму, из которой я все равно половину бы не понял, я пошел смотреть мультфильм – рисунки всегда воспроизводят диалоги, и ты понимаешь смысл. Я сел на свое место, а вскоре места передо мной заняли две матери с двумя девочками. Я пригляделся к ним еще раньше у билетной кассы. Девочки были приблизительно того же возраста, что и племяшка Амели, а матери были похожи на мою сестру, только рыжие. Главное, что одна из матерей была абсолютно слепой; ее зеленые глаза ясновидицы были полуприкрыты. Едва они успели сесть, как начался фильм. Каждый фильм подходит к жуткому, леденящему кровь, моменту – и этот мультфильм не исключение. Здесь главная героиня, принцесса, неумышленно превратила свою мать в огромную, свирепую медведицу с ужасными, когтистыми лапами. Девочки испугались, и одна из них, дочка слепой, зажмурилась. Это вполне нормальная реакция, не привлекающая к себе внимания. Девочки совсем маленькие, и страшные моменты этого фильма, который считается детским, производят на них сильное впечатление.

- I don’t want to see it! Idontwanttoseeit! – испуганно пролепетала девочка, уткнувшись лицом в

колени своей слепой матери и стараясь там укрыться. Ее слова означают: “Я не хочу это смотреть! Я не хочу это смотреть!” (такого уровня английского языка я достиг)

- Itsalright, baby, itsquitealright – ответила мать, что означает: “Ничего, ничего не случилось”. –

You can look. Look now, girl...

От неожиданности я сильно растерялся – мать, которая не может видеть происходящее,

подталкивала свою дочь смотреть фильм дальше. Мать, которой в жизни не доставало кое-чего очень важного, тем не менее, смогла придать дочери уверенность, сказав: “Давай, давай скорее! Сейчас все пройдет. Я тебя жду. Скорее!” Мультфильм закончился, и девчушка была очень рада. Она даже захлопала в ладошки, когда свирепая медведица-мать вернула себе человеческий облик, благодаря отваге дочери-принцессы. Все люди в детстве непосредственны и чистосердечны, а потом, кто знает почему, мы становимся хуже. Наблюдая за тем, как улыбающаяся девчушка выходит из зала, я подумал – не был ли в конечном итоге ее панический страх также и дверью к огромной радости.

Я вернулся в общежитие пешком под непрекращающимся Эдинбургским дождем. Если не считать

дождя, это очень милый город. Шагая по Эдинбургу, я думал обо всех этих вещах – не выиграешь ли ты, глядя на что-то, вместо того, чтобы закрывать глаза. Конечно, у меня нет слепой матери, которая сопровождает меня. Я вспомнил Лауру и то, какой прекрасной была та ночь, проведенная с ней, когда мы шутили о пижамах, которые купим. Я чувствовал себя таким беззаботным и независимым, потому что я не боялся. Теперь я это четко понимал и сказал сам себе – хотелось бы мне всегда быть таким веселым, строить планы, придумывать что-то. Мне хотелось бы нырнуть в это приподнятое состояние точно так же, как бросаешься, очертя голову, в бассейн, поначалу боясь холодной воды, а потом – и ничего; точно так же, когда ты ставишь диск, по мере того как голос поет тебе на ухо, а гитара укачивает тебя в такт мелодии, ты чувствуешь жар и глубину. Со всей этой неразберихой со списками, подтверждениями, сбором чемоданов, обменом евро на фунты, я даже не попрощался с Лаурой. Я заглянул в мобильник, там у меня был ее телефон, сохранившийся со времен прихода эксперта и маляра, но я решил, что не стану ей звонить, но не потому, что, как известно, роуминг дорогое удовольствие. Я решил написать ей, но не в Facebook и не по электронной почте, а обычное бумажное письмо, потому что в конечном счете я не придал значения словам Хосе Карлоса и никому не рассказал об истинных причинах закрытия нашего магазина и моего приезда сюда в то время, как мама была на больничном с несколькими трещинами в костях. Я остался без свидетелей, которыепоймали бы меня на слове. Полагаю, именно это и имел в виду Хосе Карлос. И я все еще не рассматриваю свою жизнь из окошка.

Я зашел в пакистанский магазин и купил очень толстую тетрадь с белейшими мелованными страницами и гелевую ручку из тех, которыми легко писать. Забавно! Я впервые в жизни стою по другую сторону кассы и покупаю тетрадь вместо того, чтобы продавать. Я вспомнил спор за памятным ужином, когда тот взбесивший меня придурок привел пример с гитлеровским архитектором. Как далеко позади осталась та ночь, и теперь я стою здесь, превратившись в одного из моих покупателей, которых я обеспечивал инструментами для полета фантазии. “Нельзя преобразовать то, что прежде не вообразил,”пришла ко мне на ум мыслишка. Это довод в защиту чтения, фантазерства и всего такого. Это, подобно украшению, выведено позолоченными буквами на полке в учебной библиотеке. Здесь есть немеркнущие фразы выдающихся писателей, и, скажу тебе, они мне нравятся, потому что заставляют тебя почувствовать, что ты не один в этом желанном сумраке, пока я хожу по кругу, ломая голову над тем, куда хочу пристроить душу. Но фраза о воображении сильнее прочих отпечаталась в моем мозгу, вероятно, потому, что по словам мамы, я иду по жизни, ища руководство с инструкциями, которым и следую. Конец цитаты. Так или иначе, но это основная формула: представь то, что хочешь, и ищи путь, который приведет тебя к желаемому. Я сторонник строжайшей позологии, потому что, как я говорил, помимо правил я люблю порядок, и знаю, что слова могут все привести в порядок, любую путаницу. [позология (дозиология) – учение о количестве лекарств, которое можно дать больному в один прием] Не стану скрывать, что много раз по утрам, прежде чем прописать себе дозу воображения или, что то же самое, количество чистых страниц, я пребываю в сомнении, а, открыв тетрадь, боюсь, что слова упорядочивают все только внешне, что их блеск лишь маскирует бессмыслицу моей несвязной, беспредметной жизни, похожей на огромный, пустой автобус, всегда ездивший по кругу через одну и ту же остановку, не имея конечного пути. Ничего, я только начинаю,” – напоминаю я себе, когда падаю духом в своей попытке измениться, и, возможно, я совершу еще немало ошибок. В общем, помимо своего основного дела, изучения английского языка, я еще представлял себе свою размеренную, упорядоченную жизнь и себя самого в этой жизни, но, совестно признаться, многое из того, что приходило в голову и что я чувствовал, столь ничтожно, что ни в какие ворота не лезет. Я задаюсь вопросом, быть может, рассказав обо всем, признавшись в своем стыде, который есть не что иное как маска страха, я обезврежу страх хоть немного, потому что знаю, что именно он много дней отделял меня от мира. Я поставил перед собой цель – не сдаваться, не успокаиваться до тех пор, пока не доберусь до конца, потому что, возможно, в самом конце моей тетрадки находится зеленая дверь из песни, дверь страха, в которую я должен шагнуть. Зачастую у меня кружится голова и думается, что ничего за этой дверью не будет, только пустота или всё то же самое, но я упорно стою на своем. Возможно, пока я реконструирую прошлое, чтобы сориентироваться, я представлю себе, нарисую в воображении, предугадаю будущее, чтобы жить в нем. Как бы то ни было, а я загляну в это будущее, пусть у меня нет ни Хуана Перро, ни слепой матери, которая скажет мне: “Давай! Лети! Открывай для себя неизведанное!” Я увижу его. У меня есть эта чистая тетрадь. “Лаура, когда я испишу ее, тебе, я знаю, захочется ее прочесть”. И это – главное.

 

hacerse cuesta arriba (= algo que se te hace duro) – то, что тяжело дается