Pobre Manolito - La tía Melitona: el retorno

manolito-gafotasБедняга Манолито. Глава 13. Тетя Мелитона: возвращение

 

La sita volvió. Llevaba un bastón y se movía por los pasillos del colegio arrastrando la pierna. Eso le daba
un aspecto bastante aterrador, como esas mujeres enormes de las películas que tienen secuestrados a cientos
de niños inocentes y dedican su vida a torturarlos en masa y les amenazan con el bastón y luego se ríen con
unas carcajadas que hacen temblar los muros de su mansión diabólica.
Me he pasado un poco de rosca, lo reconozco. La realidad era algo distinta. Las carcajadas de mi sita no
podían oírse porque mi sita volvió completamente ronca. Nos explicó el señor Solís que en el hospital le
habían metido un tubo mortífero por la garganta para que no se ahogara mientras la estaban operando y que
eso la había dejado sin habla.
—¿Pero después de que le quitaron el tubo la sita Asunción escupió sangre?
Éste que preguntaba era el Orejones, que le encantan todas las cosas de enfermedades mortales y quirófanos.
La última redacción que nos puso lasita de tema libre la hizo sobre una autopsia. El que contaba la historia
era el muerto. Cuando la empezó a leer en voz alta en clase Arturo Román empezó a llorar porque le daba
terror. El Orejones fue enviado sin más preámbulos a la psicóloga a que tomara medidas drásticas. Y en ese
capítulo de la terapia lo tenemos.
A lo que iba, que la sita volvió sin poder decir esta boca es mía, pero con mucha emoción de volver a
vernos. Yo estoy seguro de que no quería perderse ese último mes del curso en el que se ponen las notas.
Ella no hubiera soportado la idea de que fuera otra la encargada de escribir en nuestro boletín los suspensos.
Es su hobby. A otras personas les gusta el fútbol, a otras el cine, a mi sita estampar ceros, aunque dice, con
mucha tristeza, que en el mundo actual los ceros no están de moda y hay que poner: el niño no progresa
adecuadamente. Bueno, mi sita se conforma. Algo es algo.
Abrió la puerta de la clase y nos dedicó una sonrisa con todos sus dientes, o sea, una gran sonrisa. Se acercó
cojeando hasta la pizarra y escribió:
¿QUÉ TAL DELINCUENTES?
Y todos dijimos:
—¡Muy bien, sita\ Y borró su primer mensaje y volvió a escribir:
ESTA SEMANA, COMO NO PUEDO GRITAR, OS PONDRÉ TRABAJOS EN CLASE.
Escrito esto, se lió a llenar de cuentas despiadadas la pizarra.
Nos quedamos cortados, la verdad. Nosotros esperábamos que la vuelta iba a ser más emotiva y que con el
rollo del reencuentro nos íbamos a tirar el mes que nos quedaba de clase sin dar ni chapa. Pero nada. La sita
no tiene sentimientos.
Empezamos a hacer las cuentas y empezó a oírse el murmullo de siempre. Un murmullo que empieza muy
bajito y que se va animando, se va animando hasta que la sita lanza su primera advertencia:
—¡Voy a empezar a poner puntos negativos inmediatamente!
El murmullo baja y muy lentamente vuelve a estar igual de alto que antes, hasta que mi sita...:
—¡Arturo Román, salte un rato al pasillo! ¡Yihad, tienes un punto menos! ¡Manolito, es la última vez que te
aviso! ¡Mostaza, no se canta mientras se cuenta! ¡Orejones, deja ya de contarle al Manolito Pesadilla en Elm
street, que luego viene su madre y dice que sueña! ¡Susana, como vuelvas a tirar del pupitre a Jessica se lo
digo a tu abuela cuando venga a buscarte! ¡Que os calléis ya!
Y así pasamos los días. Ésa es nuestra vida. Pero claro, el día en que la sita llegó ronca todo era distinto. Nos
faltaban sus gritos, esos gritos tan necesarios para nosotros. Así que cuando el murmullo de siempre empezó
a crecer y la sita puso su primer aviso en la pizarra todo el mundo la miró, pero sin hacerle demasiado caso,
porque, quieras que no, que te griten por escrito no es lo mismo que en vivo y en directo. A los diez minutos
yo estaba hablando con el Orejones al oído, y no precisamente por discreción: es que había tal griterío en la
clase que, a pesar de que somos compañeros de pupitre, no conseguíamos oírnos el uno al otro; así que
teníamos que hacerlo a la oreja. Lo estábamos pasando tan a tope que cuando vimos al director en mitad de
la clase no pudimos entender lo que pasaba.
—¡Silencio, he dicho! —chilló el director, y todos nos quedamos como no estamos nunca: callados—. ¿Es
que no veis la pizarra?
Pues no, no la habíamos visto hasta estos momentos. La pizarra estaba llena de avisos, advertencias,
amenazas, puntos negativos, insultos... Nadie había hecho caso a la sita Asunción; así que ésta, desesperada
con estos niños sin ley que somos nosotros, se había ido a su casa y había escrito como último mensaje:
ADIÓS MUY BUENAS. NOS VEREMOS LAS CARAS.
Cuando al día siguiente fuimos al colegio, todos hacíamos apuestas, muertos de miedo, con lo que nos iba a
suceder: ¿ Iba a repartir ya las notas con los ceros puestos? ¿Iba a mandar cartas a nuestros padres? ¿Iban
expulsarnos en masa del colegio?
Nada de eso sucedió. La sita entró, como si en la vida fuera posible una segunda oportunidad, sonriendo con
todos sus dientes, y arrastrando su pierna hasta la pizarra. Escribió:
¿QUÉ TAL, DELINCUENTES?
Todos contestamos bastante alucinados:
—Muy bien, sita.
Y siguió escribiendo, como esas pesadillas que se te repiten tres noches seguidas:
ESTA SEMANA, COMO NO PUEDO GRITAR, OS PONDRÉ TRABAJOS EN CLASE.
Empezó a escribir sus divisiones malditas y el famoso murmullo comenzó a oírse, porque si hay algo que a
nosotros no nos sirve de nada en esta vida es la experiencia. Somos ese animal que tropieza toda la
existencia con la misma piedra. Aunque haya otras más grandes y peor colocadas en el camino, nosotros siempre tropezamos con la misma. Algo en nuestro cerebro no funciona.
Cuando aquello empezó a convertirse en gritos, la sita se fue al centro de la clase y...
Casi nos mata del susto. Oímos un enorme pitido, un pitido de un pito digno del Santiago Bernabéu, un pito
para conducir a una manada de elefantes de un lado a otro del continente africano.
La sita se había comprado un pito y sonrió encantada con la reacción que tuvimos cuando éste sonó por
primera vez. Todo el mundo se calló de la impresión. Volvimos a trabajar con el corazón a la altura de los
colmillos.
Y así empezaron los peores días de nuestra vida. La sita se emocionó tanto con el resultado de su super-pito
que empezó a tratarnos como un arbitro y como un guardia de tráfico. Era una mezcla de las dos
profesiones. Nos dirigía para entrar y salir al patio haciendo grandes gestos con las manos como hacen los
guardias y, en clase, nos sacaba tarjetas amarillas, como hacen los arbitros. Todos estábamos pendientes para
que el sonido del pito no nos pillara desprevenidos. Era preferible ver cómo lo cogía y lo hacía sonar a que
sonara a tus espaldas inesperadamente. Corrías el peligro de morir de un infarto. Ella cuando más disfrutaba
era cuando nos daba el susto terrorífico. Entonces se empezaba a reír a carcajadas mudas. Todavía hoy me
reservo esa imagen de las carcajadas mudas de mi sita para mis peores pesadillas.
Entonces fue cuando Yihad tuvo la idea que dio un rumbo distinto a esta historia de terror. Estábamos en el
recreo, en un rincón, hablando bajito, porque ni en el patio nos atrevíamos a gritar, cuando Yihad dijo:
—¿Os habéis fijado que en el recreo se deja el pito encima de la mesa? Pues mañana, cuando se vaya a
tomar el bocadillo a la sala de profesores, yo acabaré con este asunto.
—¿Te vas a atrever a quitarle el pito? —le preguntó el Orejones.
—No hace falta mancharse las manos con un robo. Confiad en mí.
Llegó el día siguiente, y cuando sonó la campana, en vez de tirarnos a la puerta como es nuestra costumbre,
nos hicimos los remolones hasta que la sita salió con su enorme bocadillo hacia la sala de profesores.
—Arturo, vigila la puerta, y los demás me rodeáis. Si la sita viene de improviso le diremos que estamos
jugando al Disparate.
Le rodeamos los de siempre, los genuinos Pies Sucios: Paquito Medina, yo y el Orejones. Yihadse sacó del
bolsillo su supercortauñas-multiusos y con la navajilla abrió el silbato de la sita por la mitad, por donde está
pegado. Cogió el garbanzo y luego, con un botecito de pegamento que llevaba en el otro bolsillo volvió a
pegar las dos partes hasta dejarlo igual que antes. Igual que antes... a primera vista. El silbato volvió a la
mesa de la sita.
Cuando sonó la campana de fin del recreo a mí me daba la risa de los nervios, pero Yihad nos obligó, con
amenazas de patadas, a ser naturales, los mismos de siempre, con nuestros defectos y nuestros... defectos.
La sita escribió unas cuantas frases en la pizarra. A ella le gusta que digamos cuál es el verbo, cuál es el
sujeto. Es un capricho que tiene desde que empezó el curso.
Nos pusimos a escribir y nos pusimos a hablar. No sé por qué ocurre eso. Uno se pone a hacer los deberes e
inmediatamente le entran ganas de hablar con cualquiera de cualquier cosa, desde las especies en vías de
extinción al agujero de la capa de ozono o al agujero que llevas en el calcetín, al que en Carabanchel
llamamos tomate. Científicos de todo el mundo han intentado averiguar por qué esta extraña reacción les
sucede a todos los chavales del Planeta y han tenido que abandonar la investigación, confesando
desesperanzados que la ciencia no tiene siempre respuestas para todo.
Nos pusimos a hablar en un tono normal, como siempre, y luego nos pusimos a gritar como siempre, pero los que estábamos en el ajo por un lado de la boca hablábamos con naturalidad y por el otro nos reíamos con
maldad. Yo estaba saboreando aquel momento histórico, estaba saboreando cada segundo: cuando la sita se
fue al centro de la clase, cuando se llevó el pito a la boca, cuando sopló con todas sus fuerzas y cuando, al no
oír el fruto de su querido silbato, se quedó mirándolo con indignación, como si el silbato hubiera cometido
un delito o falta grave, como si el silbato fuera alguno de nosotros.
Toda la clase se echó a reír. Yihad recibía palmadas en la espalda y él se levantaba para saludar, como los
grandes artistas después de una actuación magistral. La sita nos observó con la ceja levantada, se estaba
poniendo roja, cada vez más roja, mientras nosotros seguíamos contándonos los unos a los otros lo que todos
habíamos visto.
—¡¡¡Esto no tiene ninguna gracia!!!
Nunca he vuelto a oír a la sita gritar de esa manera. Y mira que yo la he oído gritar. Ahora los que nos
quedamos mudos fuimos nosotros. Silencio sepulcral. Todos quisimos esconder las cabezas dentro del
cuello de la camisa. Es el efecto tortuga. Nos ocurre cuando nos están echando la bronca. ¿Cómo había
conseguido la sita recuperar la voz de aquella manera?
Todavía estábamos nosotros recuperándonos de las mil pulsaciones al minuto, cuando el director abrió la
puerta y dijo, jadeando:
—Pero, Asunción, ¿qué pasa?
La sita se tocó la garganta, tragó saliva y dijo, asombrada de sí misma:-No sé... como llevaba una semana sin
hablar no me había dado cuenta de que ya tenía bien la voz.
—¿Y cree usted que podrá reñir a sus alumnos sin que tiemblen los muros del colegio?
—Sí, claro... Es que le quitaron el garbanzo a mi silbato y...
Qué lista es mi sita. Nos miró atentamente y su mirada se detuvo en Yihad.
—Yihad, ahora mismo vuelves a dejarlo como antes, y si no lo consigues tendrás que comprarme uno
nuevo.
Qué adivina es mi sita. Yihad fue hasta la sita con la cabeza baja, cogió el silbato y se fue a su pupitre a
arreglarlo.
El director, antes de irse, carraspeó, y le dijo a la sita muy suavemente:
—Me parece bien que el chaval se lo arregle, pero... bueno, creo que igual que su voz ya está como siempre,
el colegio entero volvería a la normalidad si usted, Asunción, abandonara el silbato. Tal vez, algún día,
cuando vayamos al campo, pueda usted volver a sacarlo.
—Claro... —dijo la sita, un poco cortada.
Yihad le devolvió el pito arreglado. La sita miró su silbato con nostalgia y con una media sonrisa dijo:
—Bueno, Yihad, ya que tú conoces el mecanismo mejor que nadie y que yo no puedo tocarlo, será mejor
que te lo quedes. Pero ya sabes: en el colegio no se toca.
Yihad recibió el regalo con un «gracias» que casi no se oyó y poniéndose colorado. Luego, en el camino de
vuelta a casa, no paró de darse importancia enseñándole a todo el mundo el regalo que le había hecho la sita
Asunción porque él conocía el mecanismo mejor que nadie.
—Ahora tendremos que aguantar al plasta de Yihad con su silbato a todas horas —le dije al Orejones en
secreto.
—Con ese pitido asqueroso que tiene —me dijo el Orejones también en secreto.
Pero esta historia no acaba con unos pobres niños que aguantan a un niño petardo que no para de vacilar con el pito que le regaló su sita: esta historia acaba con cinco niños petardos (seis con el Imbécil) tocando a todo
meter sus silbatos en el parque del Ahorcado y viendo cómo huían de él despavoridos viejos, mujeres y
niños, porque al darse cuenta mi abuelo y el abuelo de Yihad de la manía que le teníamos al famoso y
asqueroso silbato, pensaron que la única solución posible a este problema era comprarnos a cada uno, uno.
Y, la verdad, cuando el infernal ruido lo producen tus propios pulmones, el garbanzo suena de una forma
distinta, suena... cómo diría yo, a coro de angelitos celestiales. Los angelitos, habrás podido adivinarlo,
somos nosotros.

Вернулась наша сита. С палкой в руках она шла по коридорам школы, подволакивая ногу. Вид у нее был довольно пугающий, как у тех жутких киношных женщин, которые всю свою жизнь посвятили тому, что похищают невинных детей целыми сотнями, а потом скопом мучают их, угрожая палкой, и хохочут так, что трясутся стены их дьявольского особняка.

Признаюсь, что я слегка зарвался. На самом деле все было несколько иначе. Хохот моей училки нельзя было услышать. Потому что она вернулась к нам полностью осипшей. Сеньор Солис объяснил нам, что в больнице ей в горло запихнули ужасную трубку, чтобы она не задохнулась во время операции, и потому она лишилась голоса, и не может говорить.

- И что, после того, как трубку вытащили, сита Асунсьон харкала кровью? – спросил Ушастик, обожающий всякие вещи, связанные со смертельными болезнями и операциями.

Последнее написанное им сочинение на свободную тему было об аутопсии. В нем рассказывалось об умершем. Когда в классе Ушастик начал читать вслух свое сочинение, Артуро Роман расплакался от ужаса. Без всяких рассусоливаний Ушастик был отправлен к психологу, тот принял самые крутые меры, и теперь наш Ушан проходит курс терапии.

Короче, училка вернулась, не имея возможности говорить, но с большим желанием снова встретиться с нами. Я уверен, что она не хотела пропустить последний учебный месяц, когда выставляются оценки. Она не перенесла бы даже мысли о том, что другой человек проставит в классном журнале двойки. Ставить неуды – это ее хобби. Кому-то нравится футбол, кому-то кино, а моей училке нравится штамповать неуды, хотя она с большой грустью говорит, что в современном мире двойки не в моде, и вместо двойки ей приходится писать: ребенок не успевает в учебе должным образом. Впрочем, с этим она смирилась. Всяко лучше, чем ничего.

Училка открыла дверь в класс и одарила нас широченной улыбкой во все тридцать два зуба. Хромая, она подошла к доске и написала:

КАК ДЕЛА, НЕГОДНЫЕ РАЗБОЙНИКИ?

И все мы в один голос ответили:

- Очень хорошо, сита.

Она стерла свою первую запись и снова написала:

ПОСКОЛЬКУ НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ Я НЕ МОГУ КРИЧАТЬ, Я ЗАДАМ ВАМ КЛАССНУЮ РАБОТУ.

Написав это, сита решительно взялась заполнять доску жуткими примерами.

Мы сразу сникли, правда. Ведь мы надеялись, что наша новая встреча с ситой будет более трогательной и душевной, что она расчувствуется, и мы проведем оставшийся учебный месяц, валяя дурака. Как бы не так! У нашей училки нет чувств.

Когда мы начинаем решать примеры, в классе тут же слышится наше всегдашнее шушуканье. Сначала оно тихое, а потом становится все громче и громче, пока не вмешивается сита:

- Тише, или я начну выставлять плохие оценки прямо сейчас! – предупреждает она на первый раз.

Бормотание стихает, а потом снова постепенно нарастает и становится громким, как и раньше, пока сита не рявкнет:

- Артуро Роман, выйди в коридор! Джихад, оценка на балл ниже! Манолито, в последний раз тебя предупреждаю! Мостаса, не оттвлекай его, когда он считает! Ушастик, перестань рассказывать Манолито Песадилья про кошмары на улице Вязов, а то потом приходит его мама и жалуется, что ему снятся кошмары! Сусана, когда твоя бабушка придет за тобой, я скажу ей, что ты снова столкнула с парты Хессику! Замолчите все, наконец!

Так мы проводим дни. Вот такая у нас жизнь. Понятно, что в день, когда училка пришла к нам охрипшая, все было по-другому. Нам не хватало ее криков, ведь они нам очень нужны. Так что когда шушуканье стало нарастать, училка написала первое предупреждение на доске. Все посмотрели на нее без особого внимания, потому что, хочешь ты этого или не хочешь, а письменные крики не то, что крик в живом эфире. Десять минут я разговаривал с Ушастиком на ухо, но не благоразумия, как ты мог подумать. Просто в классе стоял такой галдеж, что мы не слышали друг друга, хоть и сидим за одной партой. Вот и пришлось нам разговаривать на ухо. Мы с ним болтали вовсю, поэтому когда заметили директора, стоящего посреди класса, не могли сообразить, что вообще происходило.

- Тихо, я сказал! – рявкнул директор, и все мы мигом замолчали. – Вы что, не видите, что на доске?

Конечно, не видим. До этой секунды мы и не смотрели на нее. Доска была вся исписана предупреждениями, угрозами, неудами и руганью. Никто из нас не обращал внимания на ситу Асунсьон, поэтому она, придя в отчаяние от маленьких хулиганистых преступников, то есть от нас, ушла домой, написав последнее сообщение:

ВСЕГО ДОБРОГО. МЫ ЕЩЕ ВСТРЕТИМСЯ!

На следующий день мы пришли в школу мертвые от страха и расселись по местам, гадая, что же с нами теперь будет. Выставит ли она нам колы? Напишет ли записку родителям? Или нас всем скопом выгонят из школы?

Но ничего из этого с нами не случилось. Училка вошла в класс с видом человека, дающего нам второй шанс. Улыбаясь во все зубы и подволакивая ногу, она подошла к доске и написала:

КАК ДЕЛА, НЕГОДНЫЕ РАЗБОЙНИКИ?

- Очень хорошо, сита, – довольно громко и бодро ответили мы, а она продолжила писать, как в том кошмаре, что снится тебе три ночи подряд:

ПОСКОЛЬКУ НА ЭТОЙ НЕДЕЛЕ Я НЕ МОГУ КРИЧАТЬ, Я ЗАДАМ ВАМ КЛАССНУЮ РАБОТУ.

Она начала писать свои проклятые примеры на деление, и в классе послышалось уже известное тебе шушуканье. Да уж, если и есть в нашей жизни что-то бесполезное и бессмыссленное, так это наш собственный опыт. Мы вечно наступаем на одни и те же грабли, спотыкаемся об один и тот же камень, хотя на дороге лежат камни и побольше, и похуже. Видимо, что-то в нашем мозгу не работает. Так вот, когда наш тихий ропот начал превращаться в крики, училка вышла на середину класса и... едва не убила нас, так мы испугались. Мы услышали такой дикий свист, что он был достоин Соловья-Разбойника или Сантьяго Бернабеу. Сита купила себе свисток, при помощи которого можно управлять стадом слонов, которое находится от тебя на другой стороне африканского континента. [прим: Сантьяго Бернабеу – стадион футбольного клуба мадридского Реала]

Она улыбнулась, довольная нашей реакцией на прозвучавший впервые свист. От небывалого потрясения мы разом замолкли, и с испугу, скрепя сердце, снова взялись за работу.

Так в нашей жизни начались самые худшие дни. Училка была так воодушевлена результатами своего суперсвистка, что начала обращаться к нам как арбитр или дорожная полиция. В ней смешались обе професии. Она руководила нами как полицейский, показывая жестами, чтобы мы вышли во двор или ушли с него, а в классе доставала нам желтые карточки, как это делают арбитры. Мы всегда были настороже, чтобы оглушительный звук свистка не застал нас врасплох. Уж лучше было видеть, как она берет свисток и дует в него, чем услышать неожиданный свист за спиной. А иначе ты рискуешь помереть от инфоркта. Больше всего она радовалась, когда ей удавалось нагнать на нас вселенский страх, и тогда она беззвучно хохотала. Я все еще берегу эту картину ее беззвучного хохота для своих кошмарных снов.

И тогда у Джихада возникла идея, которая придала этой ужасающей истории иное направление. На переменке мы стояли в уголке и тихо шептались между собой, потому что даже во дворе мы не осмеливались кричать.

- Слушайте парни, – сказал Джихад, – вы заметили, что на перемене училка оставляет свисток на столе? Завтра, когда она пойдет в учительскую есть бутерброд, я покончу с этим делом.

- Ты решишься украсть у нее свисток?

- Была охота воровством руки марать. Положитесь на меня, парни.

Наступил следующий день, и когда прозвенел звонок, вместо того, чтобы, как обычно, броситься к двери, мы лениво слонялись по классу до тех пор, пока сита со своим огромным бутербродом не пошла в учительскую.

- Артуро, сторожи у двери, а остальные встаньте вокруг меня. Если училка неожиданно придет, мы скажем, что играем в “чепуху”.

Истинные “Чумазые Ноги” всегда вокруг него: Пакито Медина, я и Ушастик. Джихад достал из кармана суперкусачки для ногтей многоцелевого назначения и лезвием приоткрыл в месте стыка учительский свисток, вытащил оттуда горошину, а потом снова сложил обе половинки. На первый взгляд свисток ничем не отличался от прежнего. Джихад вернул свисток на стол, на его прежнее место.

Когда прозвенел звонок на урок, у меня начался нервный смех, но Джихад под угрозой тумаков заставил нас вести себя естественно, быть самими собой с нашими недостатками и с нашими… пороками.

Училка написала на доске несколько предложений. Ей доставляет удовольствие, чтобы мы сказали, какой из глаголов – подлежащее. Этот каприз тянется у нее с начала учебного года.

Мы начали писать и говорить. Ума не приложу, почему так происходит: как только человек садится делать домашку, как тут же у него появляется желание поболтать с кем-нибудь о чем угодно, начиная от исчезающих видов, и заканчивая озоновыми дырами или дырками в твоих носках, которые в Карабанчеле мы называем томатами, потому что сквозь них розовеет кожа. Ученые всего мира пытались узнать, почему у всех ребят на нашей планете такая странная реакция, но, отчаявшись, были вынуждены бросить исследования и смириться с тем, что не всегда и не на все имеется научный ответ.

Начинали говорить мы обычным, всегдашним тоном, а потом принялись, как всегда, кричать. Те, кто был замешан в деле, с одной стороны говорили, как обычно, а, с другой стороны, смеялись как больные. Я упивался этим историческим моментом, каждой его секундой: вот училка стоит посреди класса, вот она поднесла свисток ко рту и изо всех сил дунула в него, а когда не послышалось ее любимого свиста, она возмущенно и негодующе уставилась на свисток, словно он совершил грубую ошибку или преступление, словно свисток был одним из нас.

Весь класс дружно засмеялся. Джихада хлопали по спине, и он встал, чтобы поклониться, как кланяются выдающиеся артисты после спектакля. Красная, как помидор, училка, смотрела на нас, краснея все больше по мере того, как мы обсуждали увиденное.

- Неслыханно! Это вообще ни в какие ворота не лезет! – Никогда в жизни я не слышал, чтобы училка так кричала, а уж поверь мне, я наслышался ее криков. Теперь разом замолкли мы, и в классе воцарилась гробовая тишина. Нам всем хотелось спрятать головы за воротничками рубашки, втянуть шею в плечи, как втягивают голову в панцирь черепахи. Во время взбучки с нами такое бывает. И каким это образом сите удалось вернуть голос, да еще такой?

Наши сердца разогнались до тысячи ударов в минуту, и мы старались прийти в себя, когда запыхавшийся директор открыл дверь в класс и, тяжело дыша, спросил:

- Сеньорита Асунсьон, что здесь происходит?

Училка потрогала горло, сглотнула и удивленно ответила:

- Не знаю... как я выдержала неделю, не разговаривая и даже не подозревая, что ко мне вернулся голос?

- А Вам не кажется, что Вы могли бы ругаться на своих учеников так, чтобы не тряслись стены школы?

- Разумеется... Только дело в том, что они вытащили из моего свистка горошину, и...

Ох, и умная же у нас училка, живо смекнула! Сита внимательно посмотрела на нас, и ее взгляд задержался на Джихаде.

- Джихад, – велела она, – сейчас же сделай так, как было, а если не сделаешь, тебе придется купить мне новый свисток.

Ну и прозорливая наша сита. Джихад, понурившись и глядя в пол, подошел к ней, взял свисток и вернулся к своей парте, чтобы починить его.

Прежде чем уйти, директор кашлянул и, обратившись к сите, мягко сказал:

- Это хорошо, что парнишка починил свисток, только, Вам, по-моему, лучше оставить свисток в покое, если к Вам вернулся Ваш обычный голос. Так вся школа снова вернется в обычное состояние. Возможно, когда-нибудь, когда мы поедем за город, Вы снова сможете достать его.

- Хорошо, – несколько смущенно ответила сита.

Джихад вернул ей починенный свисток. Училка с грустью посмотрела на него, а потом, слегка улыбнувшись, сказала:

- Вот что, Джихад. Раз я не могу пользоваться свистком, а ты лучше всех разбираешься в том, как он устроен, будет лучше, если ты оставишь его себе. Но имей в виду: в школе и пальцем к нему не прикасайся.

Джихад покраснел, как вареный рак, и принял подарок, еле слышно пробормотав “спасибо”. Потом, по дороге домой, он, не переставая, с важным видом всем и каждому показывал свисток, хвастаясь, что училка подарила его потому, он лучше всех знает его устройство.

- Теперь нам все время придется терпеть занудство Джихада с его свистком, – по секрету сказал я Ушастику.

- С его мерзким свистком, – тоже по секрету ответил мне Ушастик.

Но эта история не заканчивается несколькими несчастными детьми, которые терпели занудного мальчишку, постоянно хвастающегося свистком, подаренным ему училкой. Эта история закончилась пятью мальчишками-оторвами (шестью вместе с Дуралеем), которые вовсю свистели в свои свистки в парке Висельника, глядя, как удирают от них смертельно напуганные старики, женщины и дети. А все потому, что мой дедуля и джихадов дед, заметив нашу боязнь того самого знаменитого, мерзкого свистка, подумали, что единственным решением этой проблемы будет купить каждому из нас по свистку. И в самом деле, когда адский свист издают твои собственные легкие, он звучит совсем иначе. Я бы сказал, он звучит ангельским небесным пением, и как ты понимаешь, хор ангелочков – это мы.