Nieves Hidalgo - Angel Negro 13

Ньевес Идальго - Черный Ангел. Глава. 13

 

Diego de Torres parecía haber aceptado ya que los trabajos forzados y la esclavitud formaban
parte de su vida.
Llevaba días en que apenas hablaba con nadie y Miguel comenzó a preocuparse de veras por él.
Si en el pecho de su hermano seguía anidando el ansia de libertad y el odio por los que los habían
esclavizado, conseguiría que se le uniese en su fuga cuando el momento fuera propicio; sin embargo,
si Diego se encerraba en la apatía, sería imposible conseguirlo. Y, desde luego, Miguel no pensaba
abandonarlo.
Se culpaba por no haber sido capaz de salvar a Carlota y evitarle a Diego la ignominia de
aquella nueva vida. Siempre había sido una especie de guardaespaldas para él, vigilando que no se
metiera en problemas o sacándolo de ellos. Pero ahora le había fallado y repetirse hasta la saciedad
que nada pudo hacer contra los piratas de Morgan no apaciguaba su dolor.
Pero sin que Miguel lo intuyera, Diego estaba muy lejos de dejarse doblegar. Guardaba para él,
eso sí, su sed de venganza y su odio, por miedo a las represalias contra su hermano. Pero un vaso que
se llena demasiado, al final rebosa, y las constantes humillaciones, los castigos, el desprecio, los
abusos, el miedo escrito en la cara de cada esclavo… todo eso impulsó al joven a una respuesta
desesperada.
Días atrás, los habían destinado al desbrozado y mejora de un camino algo alejado de la
plantación, hacia el sur de la isla. Oían comentar a los capataces que ese camino les ahorraría mucho
tiempo en el transporte de la mercancía hasta el puerto. Pero no era una tarea nada fácil. En aquella
zona, no había campos ni matorrales, como en el área occidental, sino una verdadera selva tropical
que se extendía a lo largo de la costa.
Las primeras jornadas resultaron demoledoras para los esclavos que, a golpe de machete,
consiguieron abrir brecha espoleados por las correas de sus carceleros. De allí en adelante, el trabajo
sería algo más fácil, aunque Miguel estaba convencido de que, para entonces, Colbert idearía alguna
otra tarea para él y su hermano para deslomarlos. Intentaba matarlos trabajando y no lo disimulaba,
como tampoco su hijo Edgar lo hacía con su afición por las jóvenes esclavas negras o mulatas.
Y eso fue precisamente lo que desencadenó la tragedia para Diego.
Desde que comenzaron aquella labor vial, Edgar Colbert vigilaba en persona cada tramo ganado
a la selva, disfrutando de vez en cuando zahiriendo a alguna de las chiquillas encargadas del reparto
del agua y la comida de los trabajadores.
Una de estas muchachas, una preciosidad de piel oscura que atendía por el nombre de Phoebe,
nacida en esclavitud y adquirida por Colbert meses atrás, tenía apenas trece años. Constantemente
trataba de pasar inadvertida para el amo, pero sus ojos de halcón libidinoso no se apartaban de sus
incipientes formas de mujer. A pesar de su corta edad, ya era espigada y esbelta y un estímulo para el
inglés, cerdo lujurioso. Edgar la llamaba, le pedía agua y la manoseaba con descaro. La niña,
abochornada por tales toqueteos, le servía con rapidez y se alejaba presurosa.
Al caer la tarde de aquel día, Edgar había bebido más de lo que acostumbraba. Lo había estado
haciendo desde el amanecer, angustiado por una deuda de juego contraída días antes en un burdel de
Port Royal. Los propios capataces hablaban de una cantidad tan elevada que el viejo Colbert
despellejaría a su hijo si tenía que pagarla.
Y Phoebe se convirtió aquella aciaga tarde en el centro de atención del joven.
Recostado en una roca junto al acantilado, Edgar perdió interés por el trabajo de los esclavos y
la llamó. La chica acudió con prontitud y le escanció agua en un vaso de peltre.
– Deja el cántaro.
– Amo -respondió ella bajando los ojos-, aún debo dar de beber a los que están talando.
– Te he dicho que dejes el cántaro.
Temerosa, hizo lo que le ordenaba sin atreverse a alzar la mirada hacia él.
– Quítate la blusa.
Los ojos almendrados y negros de Phoebe se abrieron de miedo. Sabía por otras muchachas
cómo las gastaba el amo Edgar cuando se encaprichaba de una de ellas. Decían que en el acto sexual
era una bestia, sobre todo cuando se emborrachaba. Phoebe era virgen y no pudo disimular su
repulsión. Precisamente esas actitudes enfebrecían al inglés.
– Amo Edgar, por favor…
Éste se incorporó despacio y su estatura la amedrentó. La chiquilla retrocedió un paso. Pero él se
mostraba despiadado, con un desdén que le torcía la boca. Súbitamente, alzó la mano y cruzó la cara
de la niña. La fuerza del golpe la tiró de espaldas al tiempo que lanzaba un grito de dolor.
– ¡Sucia perra negra! ¡Haz lo que te digo ahora mismo!
Los esclavos más cercanos a la escena observaron unos segundos y luego, desentendiéndose,
continuaron a lo suyo. ¿Qué podían hacer para evitarlo, so pena de convertirse ellos en víctimas? Si
el amo se había encaprichado con la chica, la iba a tener de todas formas. Cualquier intervención suya
sólo les acarrearía castigos o acaso la muerte.
No pensaba Diego lo mismo. Lejos de Miguel, hacía palanca con otros dos hombres moviendo
un gigantesco tronco de palmera recién talada. La vejación de la chica lo atravesó como una mala
fiebre y su mano aferró la vara que le servía de palanca.
– ¿Por qué no la deja en paz?
Hasta los capataces dejaron de respirar unos segundos.
Edgar perdió interés en la muchacha y sus ojos furibundos se fijaron en el español.
– ¿Acaso quieres ocupar tú su lugar? -lo retó.
El silencio se cortaba en un ambiente cuyo estallido todos preveían.
Diego había soportado ya demasiado y en su espíritu atribulado prendió la mecha que enciende
la pólvora. Con el ímpetu de tanta humillación acumulada se abalanzó hacia Colbert, el brazo armado
en alto.
Viendo éste la amenaza que se le venía encima, se ladeó, burlando el golpe por milímetros, y
cayó al suelo. La velocidad de la acometida llevó a Diego al borde del pequeño precipicio, debajo del
cual rompían las olas. Desde el suelo, Edgar desenfundó la pistola que siempre llevaba consigo y
disparó.
La detonación se propagó como un toque de atención en el que repararon todos.
Miguel se irguió y miró hacia allí. Y se le congeló la sangre en las venas: su hermano soltaba la
vara y se llevaba las manos al vientre.
– ¡¡Diego!!
Éste oyó su grito angustioso, volvió la cabeza y miró hacia él esbozando una sonrisa templada,
como si acabara de encontrar una paz que embellecía su tostado rostro. Después, mientras Miguel
corría hacia allá, los ojos se le velaron, su cuerpo tuvo una sacudida y cayó hacia atrás,
precipitándose en el vacío.
Para cuando Miguel llegó hasta allí, su cuerpo había desaparecido y únicamente pudo ver la
espuma de las olas estrellándose en las rocas.
Si la muerte de Carlota lo abrumó de ira, el cruel asesinato de Diego lo convirtió en una fiera
cuyas garras, volando tan rápido como sus piernas, cayeron sobre Colbert y se ciñeron al cuello del
inglés. No oyó nada, salvo el bombeo de la sangre en las sienes y una voz interior que le decía:
«¡Mátalo, mátalo, mátalo…!».
Ni los golpes de las culatas de los rifles conseguían arrancarle de la garganta de Edgar, que
empezaba a amoratarse, braceando para librarse de la brutal presión que lo asfixiaba.
Pero acabaron reduciéndolo a base de golpes. El dolor físico no existía para Miguel; sólo aquel
otro, rabioso y terrible, que le partía el alma.
– ¡Atadlo! -rugió Edgar cuando pudo recuperar el resuello, masajeándose la garganta-. ¡Atad a
esa bestia!
Lo levantaron, le forzaron los brazos hacia atrás y le ataron las muñecas. Miguel se debatió
como un demente, lanzando patadas y escupiendo obscenidades, pero entre tanto, Edgar,
envalentonado ahora, le hundió un puño en el estómago y Miguel boqueó, cayendo de rodillas. Sintió
que le pateaban las costillas, que se le nublaba la vista, derrotado por la lluvia de golpes que hacían
mella en su cansado cuerpo. Antes de perder definitivamente el conocimiento, oyó:
– ¡Hijo de puta español! ¡Lo vas a pagar muy caro!
Se ordenó a los esclavos que dejaran el trabajo y montaran en los carros para regresar a la
hacienda. Todos sabían lo que vendría después, pero obedecieron, lamentando la suerte que correría
el español. Porque estaban seguros de que Edgar Colbert colgaría a aquel muchacho de una soga.
No era ésa, sin embargo, la intención del joven amo. Ahorcar a aquel demonio de ojos
esmeralda no era suficiente. ¡Ni mucho menos! Necesitaba resarcirse con creces, hacerlo aullar, pedir
clemencia… Después, sí. Después lo ahorcaría, con o sin el consentimiento de su padre.
A Kelly, preparada para su cotidiana cabalgada, le extrañó que el grupo de esclavos regresara
antes de tiempo. No era habitual y retrasó un poco su paseo.
El carromato en el que se hacinaban los hombres se paró en la plazuela. Los vio bajar y, tirando
de las riendas de Capricho, se acercó. Dos de ellos descargaron a un tercero, que llegaba en pésimas
condiciones, y que cayó de rodillas y luego de bruces cuando lo soltaron. Ahogó un gemido al
reconocer al español y casi se le paró el corazón.
Él apenas podía mantenerse consciente y Kelly se dio cuenta de que había sido salvajemente
golpeado. Ni su tío ni Edgar destacaban por su compasión hacia los esclavos, pero procuraban no
estropear demasiado lo que ellos llamaban el género. A fin de cuentas, eran dinero. Por alguna razón,
sin embargo, se habían ensañado con Miguel. Con el corazón en un puño, se adelantó hacia uno de
los capataces, en tanto su primo guiaba su montura hacia la casa grande. Embrutecido y obtuso, las
venillas de sus mejillas destacaban más que nunca y ni siquiera reparó en ella.
– ¿Qué ha sucedido?
El tipo al que se había dirigido se quitó el sombrero y la saludó con un movimiento de cabeza.
– Ha tratado de matar al señor Colbert.
A Kelly casi se le salieron los ojos de las órbitas. ¿Se habría vuelto loco? Por un momento la
atenazó el pánico, porque conocía muy bien a su primo y aquello podía acabar en tragedia.
Sin atreverse a acercarse al herido, trató de evaluar su estado. Y se encontró con un par de ojos
que destilaban odio. En el rictus de sus labios se dibujaba un desprecio infinito. La joven elucubró
cómo evitar lo que se avecinaba. Desmontó y entregó las riendas de Capricho a uno de los negros
indicándole que lo devolviera a las caballerizas.
El español, terco como era, intentó ponerse en pie aun con el semblante transido de dolor. Ella
dio un paso hacia él, pero el capataz se interpuso.
– Yo que usted no interferiría, señorita Kelly. Su primo está muy alterado y es capaz de cualquier
cosa -le advirtió.
A ella, en ese momento, le importaba un ardite la locura de Edgar. Sentía una daga en el pecho al
mirar a Miguel demudado y maltrecho: le sangraban los labios, un hematoma en el pómulo derecho
le cerraba parcialmente el ojo y boqueaba al respirar, probablemente por lesiones internas.
Experimentó una irritación mezclada con un sentimiento de repulsa por la depravación de sus
familiares y de lástima por el prisionero.
– ¡Apártate! -le dijo Kelly al capataz con voz sibilante y autoritaria.
El sujeto dudaba. Desde que la chica llegó a «Promise» había interferido repetidas veces en su
trabajo, intercediendo por la escoria que trabajaba en los campos. Pero era la sobrina del amo y una
orden suya había que obedecerla. Así que, prudentemente, se hizo a un lado. Pero ella no pudo
avanzar. El alarido que oyó a sus espaldas la dejó clavada en el suelo.
– ¡Atadlo al poste!
Se volvió. Su primo avanzaba resuelto hacia ella con un largo látigo de cuero en la mano. Tragó
saliva y trató de interponerse, adivinando sus intenciones, mientras les llegaban los quejidos de
Miguel, que era puesto en pie y arrastrado hacia la pilastra. Edgar se la quitó de encima de un
empellón que casi la hizo caer. Estaba loco de ira, encendido por la sed de revancha, y Kelly temió
por la vida del español.
– ¿Qué vas a hacer?
Su primo pareció, ahora sí, que reparaba en ella. Torció el gesto, la miró fijamente y sus dedos
se ajustaron más al mango del látigo. No podía disimular su furia, las aletas de la nariz se le abrían
como si buscara aire, como si le costara trabajo respirar.
– Quédate al margen, Kelly -ordenó.
Los capataces ataban ya a Miguel. Los ojos de ella iban del sádico rostro de Edgar al prisionero.
El corazón se le había desbocado y el miedo a que pagara con ella su ferocidad quedó relegado por
el relámpago de rebelión que la atravesó. Se fijó en Miguel. Ahora, en una postura humillante, atado
de pies y manos a la pilastra, parecía más indefenso que nunca. Y más arrogante también. Lo vio
apretar los puños y tensar el cuerpo mientras su mirada enfebrecida se clavaba en Edgar. Un impulso
imperioso de correr hacia él la sacudió.
Su primo subió de un salto a la plataforma donde se encontraba el prisionero. Literalmente,
temblaba de cólera apenas contenida. Sin previo aviso, lanzó el primer golpe y el cuerpo de Miguel
se convulsionó al contacto del cuero que laceró su espalda.
Kelly se mordió los labios hasta hacérselos sangrar. Un apagado murmullo se extendió entre los
esclavos que observaban, atemorizados, la barbarie del amo. A ella se le escapó un gemido de
angustia y se lanzó hacia su primo, deteniendo el segundo azote.
– ¡Por Dios, Edgar…! -le suplicó-. No cometas…
El empujón la obligó a retroceder y cayó de rodillas. De inmediato, dos esclavos la ayudaron a
incorporarse, pero el ladrido de su primo la dejó paralizada.
– ¡Voy a destrozar a este cabrón! Cuando acabe con él, no servirá ni para las alimañas. Y te lo
advierto, Kelly…, apártate de mi camino!
Ella sufrió otro estremecimiento cuando el látigo restalló de nuevo. En la espalda del español se
dibujó otra marca roja y el impacto hizo resbalar su cuerpo contra la madera a la que estaba atado.
Kelly no lo pensó más. En su mente sólo anidaba un objetivo: parar aquella locura. Se lanzó
hacia el capataz más próximo, le arrebató la pistola y la empuñó con las dos manos. Absorto en el
castigo, el hombre no tuvo capacidad de reacción y, aunque hizo un intento de arrebatársela, ella lo
encañonó con decisión, todo su cuerpo tenso.
– ¡Quieto o te mato! -le gritó.
Prudentemente, el sujeto retrocedió, intercambiando una mirada exculpatoria con Edgar, que
había vuelto a centrar su atención en Kelly.
Con el corazón en la garganta, ésta se enfrentó a su primo y la pistola osciló en sus dedos. La
sujetó con más fuerza, temiendo que se le resbalara, y se dirigió a aquel pariente al que detestaba con
toda su alma.
– ¡Apártate de él!
El estupor recorrió el semblante de Colbert. ¿Aquella puta se atrevía a desafiar su autoridad
delante de los esclavos? ¿Realmente lo estaba haciendo?
– No sabes en el terreno pantanoso en el que te estás metiendo, Kelly -escupió, sin soltar el
látigo.
– ¡Y tú no sabes que te estás arriesgando a que te descerraje un tiro en la cabeza! -respondió ella,
tratando de mostrarse firme, aunque estaba aterrorizada-. ¡Apártate de él, Edgar, o no respondo!
El breve diálogo dio pie a que el capataz se lanzase sobre ella y recuperase el arma tras un corto
forcejeo. Kelly lo insultó con la palabra más fea que conocía, pero se encontraba desarmada; su
primo le dedicó una mueca divertida que la mortificó sin piedad.
Desentendiéndose de ella, Edgar se aplicó al cuero con más saña. Poco le importó que Kelly
fuera testigo del castigo. Mejor, se dijo, porque si la zorra le tenía algún aprecio al español, como
parecía demostrar, cuando acabara con él vería que no quedaba más que una piltrafa a la que colgar
de un árbol.
La joven emprendió una loca y desesperada carrera hacia la casa grande, ahogada en llanto y
culpa. La asqueaba que por sus venas corriese la misma sangre que la de aquel sanguinario. Y rezó
con toda su fe para evitarle al español una muerte segura.

Диего де Торрес, казалось, уже смирился, что рабство и непосильный труд составляют часть его жизни. Все дни он проводил, почти ни с кем не разговаривая, и Мигель начал всерьез беспокоиться за брата. В душе Мигеля продолжали гнездиться жажда свободы и ненависть к поработителям. Подвернись подходящий случай, и он сумеет сбежать вместе с братом, но если Диего замкнется, погрязнув в своей апатии, то ничего не выйдет, а о том, чтобы бросить брата и сбежать одному, Мигель даже не думал.
Он винил себя в том, что не смог защитить Карлоту и спасти Диего от этой позорной новой жизни. Мигель всегда был для младшего брата своего рода телохранителем. Он следил, чтобы тот не ввязался в какие-нибудь проблемы, или же вытаскивал его из этих самых проблем, а вот теперь не мог. Мигель до одури твердил себе, что был бессилен против моргановских пиратов, но боль от этого не утихала.
Мигель не догадывался, но Диего был весьма далек от смирения. Ради брата он держал в себе свою ненависть и жажду мести, боясь, что того накажут, но рано или поздно стакан переполняется, и вода выливается через край. Постоянные унижения, наказания, презрение, полный произвол и страх, написанный на лице каждого раба... все это порождало в юноше безнадежность.
Несколько дней назад их направили на расчистку и ремонт удаленной от плантации дороги на юге острова. Они слышали разговоры надсмотрщиков, что эта дорога сберегала много времени при транспортировке товаров в порт, однако, поездки по ней были нелегким делом. В том районе не было ни полей, ни кустарниковых зарослей, как на западных участках. Вдоль берега там тянулся настоящий тропический лес.
В первые дни тамошняя работа оказалась для рабов поистине губительной. Подгоняемые плетьми своих надзирателей, они ножами прорубали просеки. Впредь, вероятно, работать будет легче, хотя Мигель был уверен, что к тому времени Колберт придумает для него с братом какую-нибудь другую работенку, чтобы загнать их до смерти. Он старался сгубить их работой и даже не скрывал этого, так же как его сын не скрывал своего пристрастия к подневольным негритянкам и мулаткам. Именно эта тяга к рабыням породила последующие события, обернувшиеся трагедией для Диего.
С самого начала дорожных работ Эдгар Колберт лично следил за каждой пядью отвоеванной у леса земли, развлекаясь тем, что время от времени цеплялся к какой-нибудь молоденькой невольнице, раздающей рабам воду и еду. Одной из таких милых темнокожих девчушек по имени Поэбе, на которую он положил глаз, едва исполнилось тринадцать. Она была рождена в неволе. Колберт купил ее несколько месяцев назад. Девчушка всегда старалась проскользнуть так, чтобы хозяин ее не заметил, но ястребиные глаза сластолюбца не отрывались от ее начавших формироваться женских округлостей. Несмотря на свой юный возраст, Поэбе была стройненькой и довольно статной, в силу чего представляла интерес для англичанина, развратного и похотливого борова. Эдгар подзывал ее, просил воды и бессовестно лапал. От таких тисканий девчушку бросало в жар, она быстро подавала воду и поспешно отходила.
Как-то уже ближе к вечеру Эдгар напился больше обычного. Он пил, не просыхая, с самого рассвета. На днях он крупно проигрался в порт-рояльском борделе, и теперь заливал свое горе. Его личные телохранители поговаривали, что сумма долга была столь значительна, что старик Колберт сдерет с сына шкуру, если ему придется его оплатить.
Одним словом, в этот злополучный вечер, Поэбе стала центром внимания младшего Колберта.  Потеряв интерес к работе рабов и развалившись на валуне возле крутого обрыва, Эдгар подозвал к себе девчушку. Поэбе с готовностью подбежала к хозяину и подала воду в оловянной кружке.
- Оставь кувшин.
- Господин, – ответила девчушка, опустив глаза, – я еще должна раздать воду остальным рубщикам.
- Поставь кувшин, я сказал, – Не осмеливаясь поднять на хозяина взгляд и вся дрожа, Поэбе выполнила приказ. – Снимай рубашку.
Черные миндалевидные глаза девчушки широко раскрылись от страха. От других девушек она знала, как обращается с ними хозяин, когда увлекается какой-нибудь из них. Они рассказывали, что в постели он – чистая скотина, особенно когда пьян. Поэбе была девственницей и не могла скрывать своего отвращения, но именно это распаляло англичанина.
- Пожалуйста, хозяин, пожалуйста... – Эдгар, не спеша, встал, и его рост внушал ужас. Поэбе отступила на шаг назад, но в ответ он лишь с безжалостным равнодушием презрительно скривил рот. Неожиданно он поднял руку и с силой ударил девочку по лицу. Поэбе упала навзничь и закричала от боли.
- Делай сейчас же, что велят, грязная черномазая сучка!
Находившиеся поблизости рабы несколько секунд молча взирали на них, а потом равнодушно продолжили свое дело, ни во что не вмешиваясь. Что они могли сделать, чтобы помешать, если сами боялись стать жертвами? Если хозяин увлекся девушкой, он заполучит ее в любом случае. Любое их вмешательство лишь повлечет за собой наказание или смерть.
Вот только Диего думал иначе. Вдали от Мигеля он вместе с другими мужчинами выкорчевывал огромный пень только что срубленной пальмы. Диего видел грязные домогательства Колберта, и по его телу пробежал болезненный жар, а руки покрепче ухватили жердь, служившую ему ломом.
- Почему бы вам не оставить девушку в покое?
При этих словах даже надсмотрщики на несколько секунд перестали дышать. Эдгар потерял к девушке всякий интерес, и его бешеные глаза с яростью уставились на испанца.
- Может, ты хочешь занять ее место? – с вызывающей издевкой спросил Колберт. Тишина  нарушилась, атмосфера все больше накалялась – все предвидели грядущий взрыв.
Диего терпел уже слишком долго, и в его измученной душе вспыхнул фитиль, воспламенивший порох. Под напором накопленных за все время оскорблений и унижений, Диего бросился к Колберту, замахнувшись на него жердиной. Увидев нависшую над ним угрозу, Колберт нырнул в сторону, уклоняясь от удара, и упал на землю. Сила инерции вынесла Диего на край невысокого обрыва, под которым бились о берег волны. Лежа на земле, Эдгар выхватил из кобуры пистолет, который он всегда носил с собой и выстрелил.
Звук выстрела тревожным эхом разнесся окрест, привлекая всеобщее внимание. Мигель 
выпрямился и посмотрел в ту сторону, откуда раздался грохот. Кровь застыла в его жилах, когда он увидел, как брат, выронив жердь, схватился руками за живот.
- Дие-е-го-о-о!!!
Диего услышал тревожно-тоскливый вопль брата, повернул голову и посмотрел на него с легкой 
улыбкой, словно только что обрел покой. Его смуглое, загорелое лицо выражало умиротворение. А потом, когда Мигель уже, сломя голову, мчался к нему, глаза Диего затуманились, тело дернулось, завалилось назад и полетело в пустоту. Когда Мигель подбежал к краю обрыва, тело брата уже исчезло, и единственное, что он смог разглядеть, это бьющиеся о скалы пенные волны.
Если смерть Карлоты давила на Мигеля, приводя его в ярость, то жестокое убийство младшего 
брата превратило его в зверя. Проворным хищником метнулся он к Колберту, и его цепкие пальцы, как когти, впились в шею англичанина, намертво обхватив ее. Мигель ничего не слышал, кроме бешеного стука крови в висках и внутреннего голоса, твердившего: “Убей, убей его, убей!..”
Даже удары ружейных прикладов не могли оторвать Мигеля от горла Эдгара, который уже начинал 
задыхаться и синеть. Он размахивал руками, силясь ослабить крепкую хватку испанца и освободиться. Град ударов все же смирил Мигеля, для которого не существовало физической боли; его боль была иной – яростная и ужасающая, она разрывала душу.
- Свяжите его! – прорычал Эдгар, стараясь отдышаться и массируя себе шею. – Свяжите этого 
ублюдка!
Мигеля подняли, заломили руки за спину и крепко связали запястья. Он дрался, как сумасшедший, 
отбиваясь ногами и матерясь, но вмиг осмелевший теперь Эдгар ударил его кулаком в живот, и Мигель, открыв от боли рот, рухнул на колени. Он чувствовал, как его бьют по ребрам, а взгляд затуманивается под градом ударов по измученному телу. Прежде чем окончательно потерять сознание, Мигель услышал:
- Ах ты, сукин сын! Ты мне дорого за это заплатишь, проклятый испанец!
Колберт приказал рабам прекратить работу и садиться в телегу, чтобы вернуться в поместье. Те 
послушно выполнили приказ, отлично зная, что будет потом, и сокрушаясь об участи, постигшей испанца. Все были уверены, что Эдгар Колберт повесит этого парня.
Однако, намерения молодого хозяина были вовсе не такими. Ему было недостаточно просто 
вздернуть этого дьявола с изумрудно-зелеными глазами на веревке. Ничего подобного! Ему нужно было получить с лихвой – сначала заставить Мигеля выть и просить пощады, и только потом повесить с позволения отца… или без него.

Келли собиралась на ежедневную верховую прогулку. Ее удивило, что часть рабов вернулась 
домой раньше времени. Это было очень необычно, и девушка решила повременить с прогулкой.
Телега с теснившимися на ней людьми остановилась на площадке. Увидев слезающих с нее рабов, 
Келли натянула поводья Каприза и направилась к ним. Двое из рабов стаскивали с телеги третьего, находившегося в ужасном состоянии. Как только его отпустили, он упал на колени, а потом повалился ничком. Келли застонала, узнав в нем испанца; сердце девушки едва билось. Он с трудом удерживал сознание, и Келли поняла, что его зверски избили. Ни дядя, ни Эдгар не отличались состраданием к своим рабам, но они старались не слишком портить то, что называли товаром, ведь, в конечном счете, это были деньги. Однако они почему-то издевались над Мигелем. С тревогой в сердце Келли подъехала к одному из надсмотрщиков, между тем как кузен направил коня к дому. Отупевший от пьянства, с красными прожилками на щеках, выделявшимися больше обычного, Эдгар даже не заметил ее.
- Что случилось?
Тот тип, к которому подъехала Келли, снял сомбреро и почтительно наклонил голову.
- Он пытался убить хозяина.
Глаза Келли едва не вылезли из орбит. Он что, совсем свихнулся? Келли запаниковала, потому 
что очень хорошо знала брата, и понимала, что все это могло закончиться трагедией. Не решаясь приближаться к раненому, она попыталась издали определить его состояние, и столкнулась с парой глаз, излучающих ненависть. Губы Мигеля кривились, выражая безграничное презрение. Девушка размышляла, как избежать неминуемого. Она спешилась и протянула поводья одному из негров, велев ему отвести лошадь обратно в конюшню.
Испанец, упрямый, как всегда, попытался встать на ноги, морщась от боли. Келли шагнула к нему, 
но надсмотрщик преградил ей путь.
- Сеньорита Келли, я бы на вашем месте не вмешивался. Ваш брат очень зол и способен на все, – 
предостерег он.
В эту минуту безумство Эдгара не имело для Келли ни малейшего значения. Глядя на бледного, 
избитого Мигеля с окровавленными губами, синяками на скуле и заплывшим, едва приоткрытым правым глазом, она чувствовала себя так, будто ей в грудь всадили нож. Возможно, ему отбили все нутро, потому что дышал он открытым ртом и с большим трудом. Келли негодовала на своих порочных и жестоких родственников, но к ее раздражению примешивалась жалость к пленнику.
- Отойди! – властно прошипела она надсмотрщику. Тот пребывал в нерешительности. Со времени 
приезда в “Подающую надежды”, девушка часто вмешивалась в его работу, заступаясь за это отребье, работающее в полях, но она была племянницей хозяина, и ему приходилось подчиняться, выполняя ее приказы. Вот и на этот раз он предусмотрительно отступил в сторону, но девушке не удалось шагнуть вперед, потому что она услышала грозный окрик, раздавшийся за спиной и приковавший ее к земле.
- Привяжите его к столбу!
Келли обернулась – к ней подходил ее кузен с кожаным кнутом в руке. Келли угадала намерения 
Колберта. До них долетели стоны Мигеля, которого волокли к столбу. Сглотнув, девушка попыталась встать перед братом, но Эдгар грубо оттолкнул ее, так что она едва не упала. От ярости он сошел с ума и теперь сгорал от безудержной жажды реванша, и Келли не на шутку испугалась за жизнь испанца.
- Что ты собираешься делать?
Эдгар, казалось, только теперь обратил внимание на сестру. Он внимательно посмотрел на нее и 
скривился, поудобнее перехватив пальцами кнутовище. Он не мог притворяться и скрывать свое бешенство. Его ноздри раздувались так, словно ему было трудно дышать, и он искал воздух.
- Отойди, Келли, и держись в стороне, – угрожающе приказал он.
Надсмотрищики уже привязывали Мигеля к столбу. Глаза девушки беспокойно перебегали с 
садисткого лица Эдгара к пленнику. Ее сердце бешено заколотилось; в ней вспыхнул дух бунтарства и изгнал страх, вызванный звериной свирепостью брата. Келли, не отрываясь, смотрела на Мигеля. В унизительной позе, привязанный за руки и за ноги к столбу, он казался ей сейчас беззащитней, чем когда бы то ни было. Но и высокомернее тоже. Она видела его сжатые кулаки, напрягшееся тело и лихорадочный взгляд, устремленный на Эдгара. Келли трясло от властного порыва подбежать к нему.
Брат запрыгнул на помост, где находился пленник. Колберт буквально дрожал от еле сдерживаемой
ярости. Без всякого предупреждения, он нанес первый удар, и тело Мигеля непроизвольно дернулось от полоснувшего по спине ременного кнута.
В толпе напуганных хозяйской дикостью рабов, наблюдавших за истязанием, раздавалось  
приглушенное невнятное бормотание. Келли до крови искусала себе губы. Из ее груди вырвался тоскливый стон, и она снова бросилась к брату, чтобы остановить второй удар кнута.
- Ради бога, Эдгар!.. – взмолилась она. – Не делай…
Грубый толчок заставил ее отступить, и Келли упала на колени. Тут же два раба помогли ей 
подняться, но брань брата парализовала ее.
- Я разорву на части этого скота! – пролаял он. – И когда покончу с ним, он даже на корм зверям не 
подойдет… Так что предупреждаю, Келли… Прочь с моей дороги!
При новом щелчке кнута Келли снова вздрогнула. На спине испанца появилась еще одна алая 
полоса. Удар заставил Мигеля скользнуть по деревянному столбу, к которому он был привязан. Келли больше не думала об этом. В голове вилась всего одна мысль, ставшая целью – остановить это безумие. Она бросилась к ближайшему надсмотрщику, выхватила у него пистолет и сжала его обеими руками. Упиваясь зрелищем наказания, мужчина не сразу это понял. Он попытался, было, отнять оружие, но Келли решительно прицелилась прямо в его напрягшееся тело:
- Стой или я тебя убью! – выкрикнула она, и тот предусмотрительно попятился назад, обмениваясь 
понимающими взглядами с Эдгаром, снова переключившим свое внимание на Келли. С бьющимся где-то в горле сердцем, Келли бросала брату вызов, а пистолет дрожал в ее руках. Девушка посильнее сжала оружие, боясь, чтобы оно не выскользнуло из рук, и пошла к ненавистному родственнику, к которому всей своей душой питала отвращение.
- Отойди от него!
Колберт оцепенел. Эта сучка перед всеми рабами осмелилась бросить вызов его власти? Неужели 
она сделала это на самом деле?
- Ты сама не понимаешь, во что лезешь, Келли, – сплюнул Колберт, не выпуская кнута из рук.
- А ты не понимаешь, чем рискуешь. Я ведь могу прострелить тебе голову! – ответила она, 
стараясь казаться твердой, хотя и боялась. – Отойди от него, Эдгар, или я за себя не отвечаю!
Этого короткого спора хватило, чтобы надсмотрщик бросился к Келли и после недолгой борьбы 
вернул себе пистолет. Келли поносила его самыми ужасными словами, какие только знала, но она была разоружена. Брат без всякого сострадания скорчил Келли веселую рожу, которая лишь сильнее огорчила ее.
Потеряв всякий интерес к Келли, Эдгар с еще большим ожесточением принялся за порку. Его мало 
заботило, что Келли была свидетельницей наказания. Как говорится, оно и к лучшему, потому что если эта шлюшка питает к испанцу какие-то чувства, как ему показалось, то когда он покончит с этим ублюдком, сестрица увидит, что от него ничего не осталось, кроме куска мяса, висящего на дереве.
Девушка начинала сходить с ума, и в отчаянии бросилась к дому, сдерживая рыдания и чувство 
вины. Ей было отвратительно сознавать, что в ее жилах течет та же кровь, что и у этого лютого извращенца. Она истово молилась, чтобы испанцу удалось избежать верной смерти.

con el corazón en un puño – с тревогой (болью) в сердце