Nieves Hidalgo - Angel Negro 10

Ньевес Идальго - Черный Ангел. Глава. 10

 

Llevaban tres días trabajando en el trapiche, donde se almacenaba la caña después de cortarse y
recolectarse. Comprobaron que era tanto o más agotador que el trabajo en los campos. Los haces de
caña eran transportados hasta allí en carros y, una vez apilados en el molino, los rodillos verticales
de la trituradora se encargaban de exprimir el jugo. Los residuos no se desaprovechaban, sino que
servían para alimentar el fuego de las calderas en las que se efectuaba la destilación.
«Promise» era muy rentable. Para optimizar la producción se debían alcanzar los doscientos
toneles de azúcar, pero allí se lograba mucho más. Para ello, según oyeron, era necesario un ganado
de unos doscientos cincuenta negros, ochenta bueyes y unas sesenta mulas.
– ¿A qué grupo perteneceremos nosotros? -ironizaba Miguel.
Y Diego callaba.
Habían pasado por lo que los hacendados llamaban «el jardín», es decir, los campos. Ahora,
Colbert había ordenado que trabajaran en el molino. Quedaba claro que quería ponerlos a prueba.
Los esclavos destinados al ingenio azucarero, calderas y molino no tenían otra ocupación
durante la cosecha, pero era un trabajo duro, agotador y sumamente peligroso. Más de un bracero
había perecido, debido al cansancio o la negligencia, entre los enormes rodillos que trituraban la
caña. Sin embargo, el trabajo no se paraba por tan poca cosa: se retiraba lo que quedaba del cuerpo
machacado del desgraciado, se lanzaban cubos de agua para limpiar la sangre y la labor continuaba
incansable y monótona.
Miguel depositó una de las gavillas en los cilindros de trituración. Iba a tomar otro haz, pero la
voz de uno de los capataces lo detuvo:
– Ve a buscar más leña, hay que avivar el fuego.
Exhausto por el trabajo aniquilador y la tórrida temperatura del molino, ni respondió. Dejó las
cañas y, con los hombros vencidos, se encaminó a la salida. Sabía que la orden no era un regalo,
porque las brazadas de leña pesaban demasiado para un cuerpo maltrecho como el suyo, pero
agradeció el alivio de frescor que le proporcionaba abandonar momentáneamente aquel maldito
infierno.
Pinchazos de dolor le aguijoneaban los músculos. Se dirigió hacia la parte trasera de la nave,
donde se apilaba la leña que los mismos esclavos recogían durante la madrugada o de noche, antes o
después de acudir al trabajo rutinario, igual que la hierba para el consumo del ganado. Era un trabajo
adicional, de modo que, llegada la medianoche, caían rendidos sobre sus jergones de paja de
mandioca.
A pesar de eso, algunos cultivaban un pequeñísimo huerto que el amo les había cedido, lo que
les proporcionaba verduras frescas, única forma de mejorar levemente su pobre alimentación, aun a
costa de su descanso.
Ningún esclavo estaba en condiciones de enfrentarse a los despiadados capataces armados, pero
Colbert parecía vivir siempre obsesionado por una posible rebelión. Por eso todos estaban
constantemente vigilados, sometidos y castigados. Con ayuda de su hijo, el viejo llevaba toda la
administración de la hacienda, en lugar de delegar en un administrador. Controlaban el rendimiento
en los campos y, una vez por semana, sus gorilas revisaban las cabañas en busca de posibles armas.
Los llamados patter rollers, armados y a caballo, patrullaban los campos con regularidad
desesperante y en Miguel empezó a anidar la duda de su posible huida.
Fuera, aprovechó para lavarse y refrescarse un poco. Luego, dobló la esquina.
Y la vio.
Se quedó allí, observándola. Tuvo la sensación de que si respiraba, la dulce visión se
desvanecería.
Aquella mañana estaba especialmente bonita, con un vestido de muselina blanco y una pamela
del mismo color.
Kelly presintió algo y se dio la vuelta. Su cejo se frunció repentinamente y sus ojos color zafiro
adquirieron un tinte de recelo. Se movió inquieta. Adelantó un paso hacia él y volvió a retroceder,
como si lo pensara mejor. Echó un vistazo alrededor, como buscando a alguien, pero estaban solos. Y
ella tenía prisa. Luchó entre el deseo de alejarse y la necesidad de quedarse. Ganó el aprieto en que se
encontraba, así que cuadró los hombros, elevó el mentón y le hizo señas para que se acercara.
Miguel no se movió y continuó mirándola.
Un tanto irritada, se dirigió hacia él con resolución.
De Torres esperó con aparente pasividad, aunque su corazón bombeaba más aprisa ante la
proximidad de la muchacha.
– ¿Está usted sordo? -le preguntó.
– Ni mucho menos.
– Pues le estoy llamando.
– Lo sé. Pero recuerdo que su tío le dijo que se buscase otro… cuidador de yeguas.
Kelly aguantó la pulla.
– ¡Está bien! No tengo tiempo para discutir con usted. Ayúdeme a acarrear agua hasta las chozas.
– No puedo.
Ella, que ya había echado a andar esperando que la siguiera, se volvió, un tanto asombrada.
– ¿Cómo dice?
– Si no regreso en seguida con una carga de leña, van a coserme a latigazos, milady. Ni siquiera
por usted me atrevería a desobedecer esa orden.
Kelly sopesó su respuesta. Sí, conocía las deleznables prácticas de los capataces, que no sólo
seguían al pie de la letra las órdenes de su tío, sino que se tomaban sus propias libertades. Así que
pasó por su lado, en un revuelo de faldas amplias, dirigiéndose directamente hacia el trapiche. Miguel
se encogió de hombros, se acercó a la leña, cargó una brazada y regresó por donde había venido.
Olvidando sus penurias un instante, sonrió: le encantaba el desafío batallador de los ojos de aquella
mujer, e íntimamente se alegraba de ser él quien podía provocarlo con una simple frase.
El calor sofocó a Kelly cuando entró en el molino. Pero sólo fue un segundo y después, con más
resolución si cabía, fue directa al capataz. Miguel entró y los encontró hablando, casi se diría que
discutiendo, en voz baja. Vio asentir al carcelero de mala gana y dirigirle una mirada desdeñosa. Ella
se fue y el sujeto le dijo:
– Acompaña a la señorita.
Ligeramente escamado, dejó su carga y salió.
Ella lo aguardaba con los brazos cruzados bajo un glorioso pecho que apenas asomaba por el
escote del vestido. Su gesto no parecía muy complacido.
– Listo -le dijo-. Ya no le arrancarán la piel a tiras. Sígame.
– ¿A su cama?
Kelly se irguió como si la hubieran abofeteado, se acercó a él, se lo quedó mirando fijamente a
los ojos y después alzó la mano y le cruzó la cara. Miguel sólo parpadeó, pero en su voz, muy queda,
había un eco amenazador.
– No vuelva a hacerlo, señorita.
– Es usted un insolente. Pero olvidaré su grosería por esta vez. Necesito el agua.
– Pues ¡acarréela usted misma! -se rebeló él, dándole la espalda.
– ¡Por todos los santos! -exclamó Kelly-. ¡Hay una mujer a punto de dar a luz y necesito esa
maldita agua!
No exigía. Estaba pidiendo y Miguel volvió a prestarle atención. Sin embargo, estar cerca de ella
le provocaba un vacío sordo, más desgarrador que los golpes.
– Entonces, debería buscar a alguna mujer.
– ¿Cree que pediría su ayuda si pudiera evitarlo? Todas las mujeres están en los campos. Hay
que darse prisa. -Y pronunció las únicas palabras que podían ablandarlo-. Por favor.
Cedió. ¿Cómo no iba a hacerlo? Seguirla le iba a procurar momentos de solaz y tampoco podía
ser tan malo acatar las órdenes de aquella preciosidad.
– De acuerdo. Usted guía.
Kelly no se hizo de rogar. Simplemente, se recogió el ruedo de la falda con una mano y echó a
correr, tratando de sujetarse la pamela con la otra. Miguel la siguió a buen paso, sin perder detalle de
los tobillos bien torneados que asomaban por debajo del vestido. Cuando llegaron a las cabañas de
los esclavos, ella le indicó el pozo.
– Saque agua. Necesitaré un par de cubos grandes. Póngalos al fuego y tráigalos.
Y dicho esto, entró en una de las chozas. Miguel oyó un gemido y se apresuró. Podía odiar a los
ingleses y tenía una ojeriza especial hacia aquella muchacha por ser quien era, pero intuyó que le
necesitaban de veras. Sus músculos se tensaron al tirar de la soga para subir el cubo, vertió el agua en
un caldero y lo puso al fuego, tal como ella había dicho. Luego, sacó otro cubo. Tamborileó con los
dedos en los muslos esperando que el agua hirviera, un tanto incómodo, porque hasta él seguían
llegando los quejidos apagados de la parturienta.
Cuando entró en la cabaña cargado con el caldero, sus pies se quedaron clavados. No se había
imaginado la escena que iba a encontrarse allí. La chica se había recogido el cabello en una cola de
caballo con una simple cuerda, tenía las mangas remangadas por encima de los codos y trajinaba
junto a un catre en el que se encontraba una niña. Porque en aquel andrajoso camastro había una
criatura y no una mujer. La chiquilla se retorcía y gemía, engarfiando sus dedos en la tosca manta.
La pulcra señorita Colbert trataba de calmarla pasándole un paño húmedo por la frente y eso lo
bloqueó. Pero ella intuyó su presencia.
– Viértala ahí -le pidió-. ¿Ha puesto más a calentar?
– Sí.
– Bien. Mire por ahí, tiene que haber sábanas limpias. Blusas, o camisas… ¡Cualquier cosa!
Miguel llenó la palangana y luego rebuscó. Encontró tres pares de pantalones ajados,
medianamente limpios, y cuatro paños grandes. Se volvió con ellos en la mano.
Kelly vio las prendas y frunció los labios.
– No hay tiempo para otra cosa -comentó, tendiendo la mano. En ese momento, la niña lanzó un
grito desgarrado, víctima de otra contracción-. Cálmate, cariño. Cálmate -le susurró Kelly con
dulzura, besándola en la frente-. Todo va a salir bien. Y tendrás un precioso bebé.
Miguel sintió un mazazo en el pecho. ¿Realmente estaba tratando con la sobrina de Colbert? El
mimo con que cuidaba a aquella muchachita negra resquebrajaba la coraza con que protegía su
corazón. Ni en mil años lo hubiera imaginado.
Otro grito. La esclava se retorcía y lloraba, agarrándose con desesperación a la muñeca de
Kelly.–
Duele, m’zelle -gimió-. Duele mucho…
– Lo sé, preciosa. Lo sé. Pero debes ser fuerte y ayudarme a traer a tu hijo al mundo.
La niña asintió, pero las siguientes contracciones convulsionaron su delgado cuerpo.
– ¡Quiero que me lo saque! -pedía la negra, agarrándose el vientre-. ¡Sáquemelo de una vez!
Inmóvil, Miguel se hacía cargo de las dificultades de la inglesa, que intentaba mantener quieta a
la parturienta, pero le era imposible. Él era incapaz de reaccionar, aquello lo sobrepasaba. Sin
embargo, intuía que si no hacían algo pronto, la pequeña y el bebé podrían morir. Así que soltó las
prendas a los pies del jergón, tomó a Kelly de los hombros, apartándola, y ocupó su lugar. Sujetó las
muñecas de la chiquilla con una mano y aplicó un brazo sobre su estómago, bloqueando sus
movimientos.
Kelly se sintió aliviada con la inesperada ayuda, puso las prendas limpias bajo las piernas de la
niña y tragó saliva. Dudó, repentinamente insegura; también a ella la superaba lo que se traían entre
manos -nada menos que la vida de dos personas-, porque sólo tenía vagas nociones de semejantes
menesteres. Había visto una vez, únicamente una vez, traer un bebé al mundo. Pero intervenir en ello
era una experiencia que acercaba a los humanos a la inmortalidad renovada de cada nacimiento.
– Dios mío… -musitó.
– Yo no debería estar aquí -oyó que decía Miguel.
– Necesito su ayuda.
– Escuche, señorita…
– ¡No, escúcheme usted a mí! Es casi una niña, es primeriza y muy estrecha. Si no la ayudamos a
tener a su hijo, morirá. ¿Lo entiende usted? -Estaba exaltada y ya no lo disimulaba-. ¡Y maldito sea su
puñetero orgullo español si me abandona ahora!
Miguel no dijo más, sólo ejerció más presión sobre la parturienta para facilitarle el trabajo.
Volvió la cabeza cuando ella abrió las piernas. Bajo él, se retorcía un cuerpo que se desgarraba y sus
gritos de dolor le perforaban los tímpanos. La voz de Kelly, susurrándole a la negra, instándola a
empujar, calmándola, era como un bálsamo.
– Así -decía ella-. Eso es, preciosa, empuja ahora. Empuja, cariño, ya veo la cabeza. Va a ser un
bebé muy hermoso. Empuja un poco más, ya falta muy poco.
A Miguel el corazón le bombeaba en los oídos. Se sentía un intruso, testigo de un acto
exclusivamente de mujeres y médicos, pero el estallido de alegría de Kelly hizo que mirara lo que
estaba sucediendo. Le dio un vuelco el estómago al ver la sangre. Por una fracción de segundo, sus
ojos se encontraron con los de la inglesa, pero retiró la mirada de inmediato.
– No va a decirme que todo un hombre como usted está asustado, ¿verdad? -se burló ella a pesar
del trance.
Luego siguió a lo suyo y se desentendió de él.
Una cabecita cubierta de una pelusa negra apareció entre los muslos de la niña, acompañada de
un aullido de liberación.
Como en un sueño, Miguel vio que Kelly sujetaba la cabeza del bebé y tiraba con mucho cuidado
hasta que apareció un hombro y luego el otro. Los segundos se le hicieron interminables, el sudor
que perlaba su frente le caía sobre los ojos…
La parturienta se relajó entonces y él vio a Kelly sosteniendo entre sus palmas un bebé de color
café con leche, unido aún a su madre por un oscuro cordón umbilical. Discretamente, se hizo a un
lado, fascinado, sin perder detalle. El recién nacido emitió un chillido de protesta y en el rostro de la
joven se esbozó una sonrisa satisfecha. Miguel observó la ternura con que se lo mostraba a la negra,
tan orgullosa como una gallina clueca. Acabó el trabajo desligando definitivamente al hijo de la
madre y colocó al bebé sobre su pecho.
Al levantar la vista hacia él, el brillo del deber cumplido convertía sus ojos en dos gemas
preciosas.
– Lo que queda, puedo hacerlo sola -dijo-. Traiga el otro cubo, ¿quiere?
A Miguel no le hizo falta más y salió fuera. Le entró el agua caliente y volvió a abandonar la
choza. Soplaba un aire de tormenta que aspiró con ansia, como si hubiera estado horas sin respirar.
Le bailaba la cabeza, tal vez algo mareado. Y asombrado. Y fascinado, ¡qué demonios! Echó la cabeza
hacia atrás y contrajo los labios, henchido de orgullo, porque, a fin de cuentas, en algo había
cooperado él a la maravilla de aquel nacimiento.
En el interior, Kelly aseó al niño y a la madre, los acomodó y recogió las ropas manchadas de
sangre. Él la oyó hablar en voz queda, alabando la fuerza del varoncito.
Salió al cabo de unos minutos con un hatillo de ropa ensangrentada de la que Miguel se hizo
cargo para echarla al fuego.
Kelly se dejó caer en el suelo, junto al pozo. Suspiró, se masajeó el cuello, miró al español y
dijo:
– Lo ha pasado mal, ¿eh?
Él, recostado en el borde del pozo, no contestó y vio en ella la hermosa aparición de otras veces.
Tenía el vestido manchado de sangre y el cabello apelmazado y despeinado. En nada se parecía a la
refinada señorita de costumbre. Pero era lo más hermoso que había visto jamás, se dijo.
La joven rió. Acabó por soltársele el cabello, que cayó en ondas doradas sobre sus hombros y su
rostro. Se lo echó hacia atrás con un movimiento de cabeza. De pronto, reparó en su vestido.
– Estoy hecha un adefesio.
– No. Está usted encantadora.
Sus miradas se cruzaron, pero en esa ocasión Miguel no desvió la suya, sino que la dejó clavada
en sus labios. Kelly se incorporó, haciendo caso omiso de la mano masculina tendida hacia ella. De
pronto, se sentía incómoda. Quizá porque esperaba cualquier cosa de aquel español, pero no una
galantería. Notó que se sonrojaba y lo disimuló sacudiéndose la falda.
– Gracias por su ayuda.
– Ha sido horrible -murmuró, ganándose su atención.
– No diga eso. Un nacimiento es algo muy hermoso.
– Sin duda. Y doloroso.
– Eso no podemos negarlo.
– Me cuesta entonces entender la fijación de las mujeres por procrear.
– Es puro instinto. Para que usted naciera, su madre debió pasar por lo mismo. ¿O acaso cree
que vino usted al mundo en una maleta?
La súbita sonrisa franca la desarmó. El rostro del español, siempre hosco, cambió de modo
sorprendente. Kelly fue consciente, una vez más, de su tremendo atractivo, y por su frente cruzó una
tentación irracional de hundir los dedos en su oscuro cabello. Sus ojos quedaron prendidos en los
suyos, lagunas verdes que, a pesar de todo, mantenían una profundidad de fiereza contenida.
Presintió que aquel hombre podía acarrearle complicaciones.
Con una elegante inclinación de cabeza a modo de agradecimiento, se alejó de él. Se había
comportado de un modo extraordinario y ella no lo olvidaría, pero algo la instaba a poner distancia
entre ambos. Sin embargo, la profunda voz masculina la retuvo:
– ¿No piensa compensarme la ayuda?

Три дня братья работали на сахарном заводе, на прессовке уже срезанного и убранного с плантаций сахарного тростника. Они быстро убедились, что здешняя работа была не менее, если не более, изнурительной, чем работа в полях. Снопы тростника привозили сюда на телегах, аккуратными рядками укладывали под вальцовый пресс, и жернова начинали дробить стебли, выдавливая из них сок. Оставшиеся после этого отходы не пропадали даром, они использовались для поддержания огня в перегоночных котлах.
Поместье “Подающая надежды” было весьма процветающим. Для нормального ведения хозяйства необходимо было производить двести бочонков сахара, но в действительности удавалось получить гораздо больше. Судя по тому, что слышали братья, чтобы добиться подобного результата требовался рабочий скот в количестве двухсот пятидесяти негров, восьмидесяти волов и шестидесяти мулов.
- Интересно, к какому виду скота относимся мы? – зло и с горечью иронизировал Мигель. В ответ на это Диего молчал.
Братья уже пережили этап, именуемый плантаторами “садом”, а проще говоря, работу в полях. Теперь Колберт велел им работать на дробилке. Было ясно, что он хотел испытать братьев. Рабы, направленные на сахарный завод к котлам и дробилкам, не занимались уборкой урожая, но их труд был очень тяжелым, выматывающим все силы, и крайне опасным. Немало работников по неосторожности или от усталости было раздавлено огромными вальцами пресса, дробившего тростник, но из-за подобной малости работа не прекращалась. Останки несчастного убирались с ленты конвейера; чтобы смыть кровь, на нее выливалось несколько ведер воды, и нескончаемо-монотонная работа возобновлялась.
Мигель положил один из снопов между вальцов дробилки и собирался взять еще один, но его остановил голос надсмотрщика:
- Ступай, принеси хворост, и подбрось его в огонь, чтобы горело пожарче.
Измученный непосильной работой и жаром, исходящим от котлов, Мигель ничего не ответил, а молча положил охапку тростника и, опустив плечи, устало зашагал к выходу. Он знал, что этот приказ был для него отнюдь не подарком. Вязанки хвороста были слишком увесисты для его разбитого тела, но он возблагодарил предоставившуюся ему возможность хоть ненадолго покинуть этот богом прóклятый ад и хоть немного освежиться, вдохнув легкий, прохладный воздух.
Истерзанные мышцы нестерпимо болели. Мигель побрел в заднюю часть заводского помещения, куда складывался хворост. Его, как и траву на корм скоту, собирали сами рабы либо на рассвете, перед тем как приступить к повседневной работе, либо же после нее уже ночью. Вернувшись заполночь с дополнительной повинности, люди в изнеможении валились на свои соломенные тюфяки.
Однако, несмотря на все мытарства, некоторые из рабов умудрялись возделывать крошечный участочек земли, выделенный хозяином. Этот маленький огородик давал им свежие овощи, и это был единственный способ немного обогатить их скудное питание пусть даже ценой собственного отдыха.
Никто из невольников не оказывал сопротивления вооруженным, не знающим жалости, надсмотрщикам, но Колберт, казалось, помешался. Он жил в вечной одержимости идеей возможного бунта, поэтому все рабы находились под неусыпным контролем, и их постоянно подвергали наказанию. Старик лично правил поместьем с помощью своего сына, вместо того, чтобы нанять управляющего. Они сами следили за порядком и дисциплиной на полях, за покорностью и смиренностью рабов, а раз в неделю их громилы-телохранители осматривали невольничьи хижины в поисках возможного оружия. Колбертов называли надзирателями; вооруженные до зубов, верхом на лошадях они с завидной регулярностью объезжали поля, и у Мигеля начало закрадываться сомнение в возможности побега.
Мигель вышел наружу, чтобы немного освежиться и умыться. Он повернул за угол... и увидел ее. Мигель остановился и застыл на месте, глядя на девушку. Ему казалось, что если он начнет дышать, то милое видение рассеется. Сегодня утром в белом муслиновом платье и такого же цвета шляпке она была особенно красива.
Келли что-то почувствовала и обернулась. В ее сапфировых глазах внезапно мелькнуло опасение, и девушка нахмурилась. Она беспокойно дернулась, шагнула к Мигелю и снова отступила, будто передумав. Келли огляделась по сторонам, словно ища кого-то, но они были одни. Девушка боролась с собой, торопливо выбирая между желанием уйти и необходимостью остаться. Верх одержало превосходство занимаемого ею положения, так что Келли расправила плечи, вздернула подбородок и сделала Мигелю знак подойти. Мигель не двинулся с места и продолжал смотреть на нее.
Изрядно разозлившись, Келли решительно направилась к нему. Де Торрес ждал ее с кажущимся безразличием, хотя сердце его билось все чаще и сильнее по мере того, как девушка приближалась.
- Вы глухой? – спросила она.
- Ничуть.
- Я звала Вас.
- Знаю, но я помню, что дядя сказал Вам поискать другого... объездчика кобылок.
Келли сдержалась, проглотив непристойный намек.
- Отлично! У меня нет времени спорить с Вами. Помогите мне принести воду к хижинам. – Девушка пошла обратно, ожидая, что Мигель пойдет за ней, но обернулась, услышав за спиной:
- Я не могу.
- Что Вы сказали? – удивленно переспросила она.
- Если я сию секунду не вернусь с охапкой хвороста, миледи, меня отхлещут плетьми, так что даже ради Вас я не осмелюсь нарушить этот приказ.
Келли обдумала ответ Мигеля. Она знала, что далеко не всегда в обычаях надсмотрщиков было строго следовать распоряжениям ее дяди, зачастую они позволяли себе разные вольности. Пройдя мимо Мигеля, Келли направилась прямо в давильню, и широкие юбки колыхались в такт ее шагам. Мигель пожал плечами, подошел к куче хвороста, сгреб охапку и вернулся туда, откуда пришел. На секунду он забыл о своих горестях и бедах и улыбнулся: ему нравился воинственный вызов этих девичьих глаз, и в душе Мигель был рад, что именно он одной единственной фразой пробудил эти чувства.
Войдя в давильню, Келли на секунду задохнулась от жара, но тут же с еще большей решимостью направилась прямо к надсмотрщику. Мигель, вошедший следом, заметил, что они разговаривают между собой, вернее, о чем-то тихо спорят. Потом он увидел, что надсмотрщик, нехотя, дал свое согласие и презрительно глянул на него. Девушка ушла.
- Иди вместе с сеньоритой, – буркнул ему негодяй.
Мигель с опаской  бросил ношу и вышел из давильни. Келли поджидала его, скрестив руки на своей прелестной груди, едва видневшейся в вырезе платья, и выглядела очень недовольной.
- Поживее, – поторопила она Мигеля. – Теперь с Вас не сдерут кожу. Идите за мной.
- В Вашу постель?
Келли выпрямилась во весь рост, словно ей залепили пощечину. Она подошла к Мигелю и пристально посмотрела ему в глаза, а потом подняла руку и ударила его по лицу. Мигель только моргнул, но в его спокойном голосе послышались угрожающие нотки.
- Больше не делайте так, сеньорита.
- Вы хам, но на этот раз я забуду Вашу грубость. Мне нужна вода.
- Ну так принесите ее сами! – взбунтовался Мигель, поворачиваясь к ней спиной.
- Черт возьми! – воскликнула Келли. – Там женщина вот-вот родит, и мне позарез нужна эта треклятая вода!
Келли не требовала, она просила, и Мигель снова повернулся к ней. Находясь рядом с ней, он испытывал глухую пустоту, которая была ужаснее ударов.
- Тогда Вам следовало бы поискать какую-нибудь женщину.
- Вы считаете, что я просила бы у Вас помощи, если бы могла обойтись без нее? Все женщины в полях. Нужно торопиться, – сказала Келли и добавила единственное слово, которое могло смягчить Мигеля. – Пожалуйста.
Он сдался. Да и как было не уступить? Идя за Келли, он продлевал себе моменты отдыха. К тому же выполнять приказы такой красавицы было не так уж плохо.
- Хорошо. Я иду с Вами.
Келли не заставила себя упрашивать. Она просто бросилась бежать, подхватив подол юбки одной рукой, а другой стараясь удержать шляпку. Мигель быстрым шагом пошел за ней, не упуская из виду стройных, точеных щиколоток, показывающихся из-под платья. Когда они подбежали к невольничьим лачугам, Келли указала на колодец.
- Достаньте воды из колодца. Мне нужно два больших ведра. Сначала поставьте их на огонь и вскипятите, а потом несите мне.
Сказав это, девушка вошла в одну из хижин. Мигель услышал жалобный стон и заторопился. Он мог ненавидеть англичан, а к этой девушке питал особую ненависть за то, кем она была, но интуитивно он чувствовал, что действительно нужен им. Его мышцы напряглись, вытягивая вверх веревку с ведром. Мигель перелил воду в котел и поставил его на огонь, как велела Келли, а потом достал еще одно ведро воды. Ожидая, когда закипит вода в котле, Мигель беспокойно постукивал пальцами по мускулам. Ему было не по себе, потому что до него продолжали долетать приглушенные стенания роженицы.
Когда Мигель вошел в лачугу, таща котел с водой, его ноги приросли к полу от представшей перед ним сцены. Такого он не представлял. Келли собрала волосы в конский хвост, перетянув их простой веревкой. Рукава ее платья были закатаны до локтей. Она суетилась возле ободранной убогой постели, на которой лежала не женщина, а молоденькая девчушка, совсем еще подросток. Девчушка изгибалась и стонала, крепко стиснув пальцами грубо сшитое одеяло.
Чистенькая и опрятная сеньорита Колберт старалась успокоить девчушку, вытирая ее лоб смоченной в воде тряпицей. Мигель застыл, но Келли почувствовала его присутствие.
- Вылейте сюда, – попросила она. – Там еще греется вода?
- Да.
- Хорошо. Посмотрите, где-то здесь должны быть чистые простыни, блузки или рубашки... Словом, что-нибудь!
Мигель вылил воду в таз, а потом начал поиски. Он нашел три пары замурзанных поношенных штанов и четыре больших тряпки. С тряпками в руках он вернулся обратно. Увидев тряпки, Келли поджала губы.
- Искать другие вещи нет времени, – сказала она, протягивая руку. В эту минуту у девчушки начались очередные схватки, и бедняжка издала душераздирающий, нечеловеческий вопль. – Тише, милая, тише, успокойся, – ласково прошептала Келли, целуя девчушку в лоб. – Все будет хорошо, и у тебя будет прелестный малыш.
Мигель почувствовал в груди глухой удар, его будто молотом ударили. Неужели он и вправду имел дело с племянницей Колберта? Нежность, с какой она заботилась об этой чернокожей девчушке, пробила броню, защищавшую сердце старшего де Торреса. Он и за тысячу лет не представил бы такое.
Еще один вопль. Рабыня скорчилась и заплакала, отчаянно вцепившись в запястье Келли.
- Мне больно, мамзель, – простонала она, – очень больно.
- Я знаю, солнышко, знаю, но ты должна быть сильной и помочь мне принять твоего ребенка.
Девчушка кивнула, но следующие схватки изогнули дугой ее худенькое тело.
- Я хочу, чтобы Вы вынули его оттуда! – молила негритянка, сжимая живот руками. – Достаньте его сразу!
Мигель стоял, как вкопанный. Он понимал, как трудно приходилось англичанке, изо всех сил старавшейся удержать и успокоить роженицу. Он взял бы на себя ее заботы, но не мог двинуться с места, это было выше его сил. Тем не менее, Мигель догадывался, что если они с Келли не сделают что-нибудь прямо сейчас, малышка и ее ребенок могут умереть. Он положил вещи на матрас в ногах негритянки, взял Келли за плечи, отодвинул девушку в сторону и занял ее место. Одной рукой он обхватил запястья девчушки, а вторую положил ей на живот, не давая ей двигаться.
От нежданно подоспевшей помощи Келли стало легче. Она подложила чистые вещи под ноги девчушки и сглотнула набежавшую слюну. Неожиданно ее одолели сомнения. На Келли давило сознание того, что она несла в своих руках две человеческие жизни, ни больше, ни меньше, а ее представления о подобного рода делах были весьма смутны. Один раз она видела со стороны рождение ребенка, но сопричастность к такому событию приближала людей к бессмертию, к их возрождению в новой жизни при каждом рождении ребенка.
- Боже мой, – тихо пробормотала Келли.
- Мне не следовало бы находиться здесь, – услышала она голос Мигеля.
- Мне нужна Ваша помощь.
- Послушайте, сеньорита...
- Нет, это Вы меня послушайте! Она сама почти что девочка, это ее первые роды, и у нее очень узкий таз. Если мы не поможем ей родить, она умрет. Это вы понимаете? – Келли была возбуждена и уже не скрывала своих чувств. – Да пропади она пропадом Ваша проклятая испанская гордыня, если вы бросите меня сейчас!
Мигель ничего не ответил, только надавил посильнее на живот роженицы, чтобы облегчить ее труд. Он отвернулся, когда она раздвинула ноги. Под его рукой дергалось и извивалось истерзанное тело девчушки, а крики боли вонзались в уши. И только тихий голос Келли, успокаивающий негритянку и призывающий ее тужиться, проливался бальзамом на его душу.
- Вот так, так, умница, – шептала Келли, – а сейчас тужься, тужься, милая, я уже вижу головку. У тебя будет очень красивый малыш. Тужься сильнее, еще немного, осталось совсем чуть-чуть.
Сердце Мигеля колотилось у него в ушах. Он чувствовал себя непрошеным самозванцем, вторгающимся в действо, свидетелями которого являются исключительно женщины и врачи, но бурная радость Келли заставила его взглянуть на происходившее. В животе Мигеля все перевернулось, когда он увидел кровь. На долю секунды его глаза встретились с глазами англичанки, но он тут же отвел взгляд.
- Вы же не скажете мне, что напуганы, правда? – пошутила Келли, несмотря на серьезное положение, а затем отвернулась от Мигеля и продолжила свое дело.
Под вой освобождения между ног девчушки появилась головка, покрытая темным пушком. Словно во сне Мигель увидел, как Келли бережно подхватила головку ребенка и с большой осторожностью тянула ее, пока не появилось одно плечико, а затем и другое. Секунды сделались для Мигеля бесконечными; капли пота, покрывающие лоб, падали ему на глаза...
Роженица, наконец-то, расслабилась, и тогда он увидел Келли, державшую в ладонях младенца цвета кофе с молоком, соединенного со своей матерью похожей на веревку пуповиной. Мигель посторонился, не упуская подробностей. Новорожденный издал протестующий крик, и на лице девушки появилась удовлетворенная улыбка. Мигель наблюдал, с какой нежностью показывала она ребенка гордой, как наседка, негритянке. Келли только что перерезала пуповину, окончательно отделив ребенка от матери, и тем самым завершила свою работу. Она положила младенца на грудь негритянки и подняла взгляд на Мигеля. Блеск ее глаз от сознания выполненного долга превратил их в два изумительно прекрасных драгоценных камня.
- То, что осталось, я могу сделать одна, – сказала Келли, – только принесите мне, пожалуйста, воды.
Большего Мигелю и не нужно было. Он вышел из хижины, налил горячей воды, принес ее Келли и снова вышел на улицу. Дул сильный ветер, предвещавший грозу. Мигель жадно вдыхал его, и не мог надышаться, словно провел несколько часов вообще не дыша. Он едва не терял сознание, у него кружилась голова, как при морской качке. Он был поражен и очарован. Какого черта! Мигель откинул голову назад и сжал губы, преисполнившись гордостью оттого, что, в конечном счете, он приобщился к чуду рождения.
В хижине Келли вымыла ребенка и мать, уложила их поудобнее и собрала запятнанную кровью 
одежду. Мигель услышал, как она тихо восхваляла мужскую силу. Через несколько минут Келли вышла с кучей окровавленного тряпья. Мигель взял тряпье из рук Келли и швырнул его в огонь. Келли устало опустилась на землю возле колодца. Вздохнув, она помассировала шею, посмотрела на испанца и спросила:
- Вы устали, да?
Мигель прислонился к краю колодца и ничего не ответил. Келли представлялась ему прекрасным 
видением прошлых раз, хотя сейчас ее платье было запачкано кровью, а волосы растрепались, и она ничем не была похожа на обычную утонченную и изысканную сеньориту. И все же Мигель подумал, что он никогда не видел более красивой девушки.
Келли рассмеялась. Она распустила волосы, и теперь они золотистыми волнами падали ей на лицо 
и плечи. Девушка тряхнула головой, откидывая их назад. Она вдруг обратила внимание на свое платье.
- Я стала нелепой и смешной.
- Вовсе нет. Вы прекрасны.
Их взгляды встретились, но на этот раз Мигель не отвел в сторону свой взгляд, а устремил его на 
губы девушки. Келли встала, не обращая внимания на протянутую ей мужскую руку. Ей вдруг стало неловко, возможно, оттого, что она ждала от испанца чего угодно, только не галантности. Заметив, что покраснела, Келли сделала вид, что отряхивает юбку.
- Спасибо Вам за помощь.
- Это было ужасно – пробормотал Мигель.
- Не говорите так, – Келли посмотрела на него, – рождение ребенка это нечто очень прекрасное.
- Конечно. И очень болезненное.
- С этим нельзя не согласиться.
- В таком случае мне трудно понять тягу женщин к продолжению рода.
- Это чистой воды инстинкт. Для того, чтобы Вы родились, Вашей матери пришлось пройти через 
то же самое. Или Вы считаете, что пришли в этот мир в сундуке?
Неожиданная, открытая улыбка Мигеля обезоружила Келли. Всегда угрюмое лицо испанца 
удивительным образом преобразилось. Девушка снова осознала, насколько привлекателен этот мужчина, и на ее лице отразилось жгучее искушение погрузить пальцы в его черные волосы. Ее глаза задержались на его зеленых озерах, которые несмотря ни на что таили в своей глубине сдерживаемую ярость. Келли догадывалась, что этот мужчина мог осложнить ее жизнь.
Келли отошла от него подальше, изящно наклонив голову в знак благодарности. Он вел 
себя необычно, и Келли не забыла бы этого, однако что-то призывало ее держать между ними дистанцию. И все же низкий мужской голос задержал ее:
- Вы не заплатите мне за помощь?

engarfiar (= agarrar) – крепко хвататься, цепляться