tolstoi Лев Толстой. Три смерти.

Tres muertes

León Tolstoi

Три смерти

Лев Толстой

3
Era en otoño. Por la gran carretera rodaban a
trote largo dos carruajes. En el primero viajaban dos
mujeres. Una era el ama: pálida, enferma. La otra, su
criada: gorda y de sanos colores. Con la mano
rolliza enfundada en un guante agujereado trataba
de arreglar los cabellos cortos y lacios que salían
debajo de su sombrero desteñido; su pecho erguido,
envuelto en una manteleta, respiraba salud; sus
vivaces ojos negros contemplaban unas veces, a
través de los vidrios, los campos en fuga, y otras
miraban a la dama tímidamente o se volvían con
inquietud hacia el fondo del coche. El sombrero de
la dama se balanceaba, colgado de un costado del
coche, frente a la sirvienta, que llevaba un perrito
faldero en su regazo. Los pies de ésta descansaban
sobre varios estuches esparcidos en el fondo del
vehículo, y chocaban a cada sacudida, a compás con
L E Ó N T O L S T O I
4
el ruido de los muelles y la trepidación de los
vidrios.
La clama se mecía débilmente reclinada entre los
cojines, con los ojos cerrados y las manos puestas
en las rodillas. Fruncía las cejas y de cuando en
cuando tosía. Estaba tocada con una cofia de viaje,
y en el cuello blanco y delicado llevaba enredado un
pañolón azul. Una raya perfectamente recta dividía
debajo de la corta sus cabellos rubios
extremadamente lisos y ungidos de pomada: había
no sé qué sequedad extraña en la blancura de esa
raya.
La tez ajada y amarillenta hab1a aprisionado en
su flojedad las delicadas facciones: sólo las mejillas y
los pómulos mostraban suaves toques de carmín.
Tenía los labios resecos e inquietos; las pestañas
ralas y tiesas. Y sobre el pecho hundido caía en
pliegues rectos la bata de viaje. Su rostro revelaba, a
pesar de tener los ojos cerrados, cansancio,
exasperación y prolongado sufrimiento.
El lacayo, apoyándose en el respaldo, cabeceaba
en el pescante. A su lado, el cochero gritaba y
fustigaba a los caballos, y volvía de cuando en
cuando la cara hacia el otro coche.
T R E S M U E R T E S
5
Paralelamente se extendían anchos y veloces,
sobre el lodo calizo, los surcos de las ruedas. El
ciclo estaba gris y frío. La neblina, húmeda y
penetrante, arropaba campos y camino.
En el carruaje de la dama se respiraba un
ambiente asfixiante, cargado de olor a agua de
colonia y polvo de camino. La enferma,
sobresaltada, echó de pronto la cabeza hacía atrás, y
abrió pausadamente sus dos grandes ojos negros,
singularmente iluminados por la fiebre.
-¿Todavía no? -exclamó nerviosamente, y apartó
con su mano delgada y preciosa el borde la manta
de la sirvienta, que, por descuido, al caer había
rozado su pie. Matriocha recogió enseguida con
ambas manos la manta; se levantó un poco sobre
sus recios pies y fue a sentarse más lejos, sonrojada.
Los bellísimos ojos negros de la enferma seguían
con ansia los movimientos de la criada. De pronto,
se agarró del asiento con ambas manos e intentó
incorporarse; pero sus fuerzas la traicionaban. Su
boca se contrajo y se le desfiguró la cara con la
expresión de una impotente ironía.
-Sí tú me ayudaras... pero no, gracias, no he
menester de tu ayuda, yo sola puedo hacerlo!
únicamente te suplico que no pongas detrás de mí
L E Ó N T O L S T O I
6
ninguno de esos bultos... más vale que no los
muevas si no sabes hacer nada.
Cerró los ojos por unos instantes, luego volvió a
mover pesadamente los párpados y miró, furibunda,
a la criada. Matriocha, muy confundida, se mordió
los encendidos labios. La enferma exhaló un
suspiro, un suspiro que terminó en un acceso de
tos; se revolvía toda y luego permaneció largo rato
oprimiéndose el pecho con las manos. Pasado el
acceso, cerró nuevamente los ojos y continuó
sentada, inmóvil.
Los dos carruajes, uno tras otro, entraron en una
aldea. Matriocha sacó su mano rechoncha por
debajo de la manteleta y se santiguó.
-¿Qué pasa? -inquirió la señora.
-¡Una posta, niña!
-Pero, ¿por qué te persignas?
-¡Una iglesia, niña!
La paciente se asomó por la portezuela, y
comenzó a persignarse en silencio al ver la iglesia
que en esos momentos rodeaba el coche.
Ambos carruajes se detuvieron de repente en la
posta. Del primero descendió el marido de la dama
enferma en compañía del médico, juntos se
acercaron al coche en que venía la señora.
T R E S M U E R T E S
7
-Y, ¿cómo se siente usted? -preguntó el médico
tomándole el pulso.
-¿Cómo estás, amiga mía; no te has cansado
mucho? -inquirió el marido en francés, agregando: -
¿Quieres apearte?
Entretanto Matriocha, que temía interrumpir la
conversación de los amos con su torpeza, se
arrinconó tras de recoger todas las cajas y estuches
de mano.
-Lo mismo de siempre... No me apearé -contestó
desganadamente la dama.
El marido permaneció largo rato junto a la puertezuela,
y se apartó luego rumbo a la venta.
Matriocha saltó entonces del coche, y corrió en las
puntas de los pies, sobre el lodo, hacia el zaguán.
-Pero mis males no son una razón para que
ustedes se queden sin comer -dijo al doctor, que
permanecía: aún cerca de ella, dejando asomar a sus
labios una débil sonrisa. "Nadie se interesa por mí",
pensó mientras el doctor se alejaba, y subía por la
escalera que conducía a la fonda. "En sintiéndose
bien ellos, todo lo demás les importa muy poco...”
-Bien, Eduardo Ivanovich -dijo el marido frotándose
las manos, contento de encontrar al
L E Ó N T O L S T O I
8
doctor-: He mandado que nos traigan algo que
comer. ¿Qué le parece a usted?
-Sea -respondió el médico.
-Bueno, y ¿cómo sigue la enferma? -preguntó el
marido suspirando.
-Ya lo había dicho -replicó el médico- que no
llegaría ni siquiera a Moscú, mucho menos a Italia,
sobre todo con este tiempo.
-¡Qué haremos, Dios mío! -exclamó el marido
llevándose la mano a la frente-. Ponlas por aquí
-indicó en esto al camarero que entraba con las
viandas.
-Más hubiera valido quedarnos -repuso el
médico, encogiéndose los hombros.
-Pero, ¿qué podía yo hacer? -contestó el marido-.
Hice cuanto era posible por impedir el viaje; alegué
que tenía pocos recursos, que no podíamos
abandonar a los niños, ni mis negocios. Mi mujer no
quiso oírme. Al contrario, seguía forjándose planes
de nuestra vida en el extranjero, como su estuviera
buena y sana. Decirle, por otra parte, el estado en
que se hallaba, seria matarla.
-Y a fe que está perdida. Vassily Dmitriovich: es
menester que usted lo sepa. No hay ser que pueda
vivir sin pulmones; y tampoco son éstos cosa que
T R E S M U E R T E S
9
retoñe. Es triste, dolorisísimo, pero, ¿qué remedio?
Nuestro deber común consiste ahora en hacerle lo
más soportable posible los días que le quedan de
vida. Sería bueno buscar un confesor en este
pueblo...
-¡Ah, Dios mío! ¡Considere mi angustia al tener
que recordar a mi esposa que debe expresar su
postrera voluntad! No, ocurra lo que ocurra, no se
lo diré, Ud. sabe, doctor, lo buena que es ella.
-Sin embargo, debe usted tratar de persuadirla
para que se quede hasta el invierno -insistió el
doctor sacudiendo significativamente la cabeza-.
Pues de otro modo, puede suceder algo muy grave
en el camino...
-¡Axiucha, Axiucha, óyeme! -gritó con voz chillona
la hija del encargado de la posta, quien al
mismo tiempo hacía de alguacil. Y echándose el
pañolón a la cabeza, insistió ruidosa:
-Axiucha, vamos a ver a la señora de Shirkinsk.
Dicen que la llevan al extranjero y que está muy
enferma del pecho. ¡Yo nunca he visto cómo se
ponen los tísicos!
Axiucha salió a la puerta y, asidas ambas de las
manos, corrieron hacia el zaguán. Aflojaron el paso
al pasar cerca del coche, y atisbaron por la
L E Ó N T O L S T O I
10
ventanilla, que estaba abierta. La enferma levantó la
cara para mirarlas, y habiendo notado la curiosidad
de las dos muchachas, hizo una mueca y se volvió al
otro lado.
-¡Madre mía! -exclamó la hija del posadero, tras
de volver precipitadamente la cara-. ¡Qué hermosa
debe de haber sido, y en qué lamentable estado se
halla ahora! ¡Infunde pavor! ¿Has visto, Axiucha?
-¡De veras, qué flaca está la pobre! -afirmó
Axiucha-. ¿Vamos a verla otra vez? Fingiremos que
vamos a la noria... ¡Qué lástima, Macha!
-¡Dios mío; pero cuánto lodo hay aquí! -exclamó
Macha. Y las dos regresaron a toda prisa hacia el
zaguán.
-Se ve que he de estar hecha un horror
-reflexionó la enferma-. ¡Dios mío, haz que
lleguemos al extranjero, que allí podrá quizá
curarme rápidamente!
-Y, ¿qué hay, como te sientes, amiga mía? -preguntó
de pronto el marido, y acercóse al estribo
masticando todavía.
"Siempre la misma pregunta; pero eso sí, ¡no deja
de comer!", pensó la enferma, y murmuró entre
dientes:
-¡Bien!
T R E S M U E R T E S
11
-Sabes, esposa mía, que temo mucho que
empeore tu salud si continuamos el viaje con este
tiempo tan malo. Y Eduardo Ivanovich opinó lo
mismo. ¿No crees que sena mejor regresar?
Ella guardó silencio, descontenta.
-Durante el invierno, el tiempo y los caminos
estarán quizá mejor. Tú te habrás restablecido, y
podremos entonces venir con los niños.
Ella, exasperada:
-Perdóname; pero si yo no te hubiera escuchado
podía estar a estas fechas en Berlín y
completamente restablecida.
-Y, ¿cómo remediarlo, ángel mío? Tú sabes que
era imposible marcharnos entonces. En cambio
ahora, si nos quedamos un mes más, tu podrás
restablecerte; yo habré arreglado todos mis negocios
y podremos traer a los niños con nosotros.
-¡Los niños están sanos, y yo no...!
-Es verdad, amiga mía, pero debes comprender
que con el mal tiempo que hace ahora, como
empeore tu salud en el camino... Si estuvieran al
menos en casa...
-Cómo..., ¿en casa?.... ¿morir en casa? -repuso la
enferma muy asustada. La palabra "morir" le
causaba un visible espanto, pues se quedó extática
L E Ó N T O L S T O I
12
frente al marido, en actitud de súplica. Él bajo los
ojos y calló. La boca de la enferma se contrajo
ingenuamente, y de sus dos grandes ojos
comenzaron a rodar las lágrimas. El marido se
cubrió el rostro con el pañuelo, y se alejó del coche
sin decir palabra.
-¡No, yo iré de todos modos! -repetía la pobre
tísica, levantando los ojos al cielo; cruzó las manos y
balbuceó con voz entrecortada-: Padre Eterno, ¿qué
crimen he cometido para que me castigues de este
modo?-. Y de sus ojos corría el llanto cada vez más
abundante. Rezó largo tiempo ardorosamente. Pero
el dolor arreciaba, oprimíale paulatina, pero
fatalmente, el pecho.
El cielo, el camino, la campiña, todo era gris,
sombrío aquel día. Y aun la niebla, ni más espesa ni
más transparente, caía sobre los tejados, sobre los
carruajes y sobre los basteados abrigos de pieles de
los aurigas, quienes entre francas charlas de
vocablos malsonantes enjaezaban las bestias.
El coche estaba listo. Pero el postillón no
aparecía. Había entrado en la choza de los cocheros,
donde hacía un calor sofocante. Estaba oscura y olía
a pan recién cocido, a coles y a piel de carnero.
Varios cocheros charlaban en la estancia, mientras
T R E S M U E R T E S
13
la cocinera iba y venía muy atareada alrededor de la
estufa. Sobre la campana de la estufa, en un
descanso a manera de lecho, estaba un enfermo,
echado entre pieles de carnero.
-¡Tío Fedor, óigame, tío Fedor! -gritó desde
abajo un mozalbete, cochero también, que lucía
abrigo de pieles y un látigo encajado entre los
pliegues del cinturón, y que acababa de entrar en la
fonda.
-¡Ea, buen chico, deja en paz a Fedor! -dijo uno
de los otros cocheros-. ¿No ves que te están
esperando en el carruaje?
-¡Quería pedirle sus botas! -respondió el mozo, y
al decir esto sacudió las melenas y se metió los
guantes bajo el cinturón-. ¿Dónde duermes, tío
Fedor? -insistió cada vez más cerca de la estufa.
-¿Qué cosa dices? -inquirió una voz débil a
tiempo que se asomaba desde lo alto de la campana
el rostro demacrado y calenturiento de un hombre
que, con mano enflaquecida y llena de vello, tiró del
abrigo de jerga sobre un hombro anguloso, cubierto
tan sólo con una camisa sucia. Dame qué beber,
hermano. ¿Qué deseabas?
El mozo le tendió un jarro de agua.
L E Ó N T O L S T O I
14
-Quería decirte una cosa, Fedia, comenzó con
reticencia-. Yo me figuro que tú no vas a necesitar
ya tus botas nuevas. ¿Por qué no me las regalas?, ¡al
fin que tú ya no has de caminar, tío Fedor!...
El enfermo bebía con la cara pegada al luciente
jarro, bebía con avidez exasperante, mojándose los
mostachos hirsutos. Con marcada dificultad levantó
la barba sucia y los ojos hundidos para mirar a su
interlocutor. Al desprenderse del jarro quiso
levantar el brazo para enjugarse los labios; pero no
pudo: se limpió con la manga del abrigo de jerga.
Respiraba pesadamente por la nariz y contemplaba
con fijeza al joven cochero, haciendo esfuerzos para
hablar.
-¿Se las has ofrecido a alguien acaso de balde? Te
las pido porque está lloviendo afuera y tengo que ira
trabajar. Dime la verdad, tío Fedor, ¿las necesitas?
En el pecho del enfermo se oyó un ruido sordo,
y al voltearse le acometió fuerte tos casi se ahogaba.
-¡Cómo las ha de necesitar! ¿No ves que hace dos
meses que no baja de su rincón? -gritó de repente la
cocinera, y su cólera resonó estruendosa por todo el
aposento-. De tal modo sufre que siento que se me
desgarran mis propias entrañas solamente de oír sus
quejas. Para qué diablos habrá de necesitar ya sus
T R E S M U E R T E S
15
botas. Con botas no le habrán de enterrar... Por más
que, con perdón de Dios, ya seria tiempo... Miren
ustedes cómo se desgarra los pulmones al toser.
Habría sido prudente transportarle a alguna otra
parte. Parece que en la ciudad vecina hay hospitales:
allí estaría mejor, porque aquí nos ocupa espacio y
no deja de acusar molestias. ¡Y se atreven todavía a
pedirme limpieza!
-¡Ea, Serioga, date prisa, que los señores te están
esperando! -gritó desde la puerta el posadero.
Serioga quiso marcharse sin obtener respuesta del
enfermo; pero éste, víctima del ataque de tos, le
hizo comprender con ojos y manos que deseaba
hablarle. Tras breves instantes de reposo:
-Puedes llevarte las botas, Serioga -dijo
ahogándose-. Pero con la condición de que habrás
de comprar una piedra y mandarla colocar sobre mi
tumba cuando me muera -agregó con voz cada vez
más hueca y apagada.
-Muchas gracias, tío Fedor. Entonces me las
llevo; claro que compraré la piedra, descuide.
-¿Han oído, muchachos? -insistió penosamente
el enfermo, y comenzó a toser con más fuerza.
-Sí, sí, hemos oído -contestó uno de los
cocheros.
L E Ó N T O L S T O I
16
-Por Dios, Serioga: mira, allí viene otra vez el
posadero a buscarte. Dicen que la dama de
Shirkinsk se ha puesto muy grave. Serioga se
descalzó precipitadamente sus botas viejas,
demasiado grandes, y las arrojó debajo del banco.
Las botas del tío Fedor le quedaban a las mil
maravillas, y las miraba y remiraba complacido,
mientras a toda prisa se dirigía hacia el coche.-
¡Hombre, que botas te has comprado! -exclamo
en el camino otro cochero- ¡Dámelas, te las
engrasaré! -agregó con la untura en la mano.
Serioga, sin hacer, caso, saltó al Pescante Y
empuñó las riendas.
-Oye, ¿es cierto que te las regaló?
-¡Envidioso! -exclamó Serioga, mientras se
envolvía las piernas con los largos faldones de su
abrigo volvía las piernas con los troncos:
-¡Hola, preciosos! - dijo, y levantó el látigo en el
aire.
Arrancaron los dos choches, y viajeros, baúles y
aurigas se perdieron entre la bruma otoñal.
El cochero tísico se quedó allí, en la choza
malsana, sobre la estufa. Trabajosamente se volteó
del otro lado y guardó silencio. Las gentes iban y
venían, comiendo y charlando, hasta que
T R E S M U E R T E S
17
anochecido, se encaramó la cocinera por encima de
la estufa en busca de su propio abrigo, que había
guardado en un rincón.
-Perdóname, Nastasia; no te dice eso? -masculló
condolida-. ¿Qué te duele, tío?
-Las entrañas, Nastasia; las entrañas, que se me
van acabando, ¡Dios sabe por qué!
-La garganta y el pecho, ¿no te duelen mucho?
-Me duele todo, Nastasia, es la muerte que se
acerca. Eso es lo único que yo sé -gimió el enfermo.
-Ahora cúbrete bien los pies -dijo Nastasia
compasiva, y con sus propias manos lo abrigó
cuidadosamente.
Una lamparilla mortecina alumbraba la choza durante
toda la noche. Nastasia y una decena de
cocheros roncaban tendidos en el suelo o sobre los
bancos. Só1o el tío Fedor gemía y tosía toda la
noche. Hacia el amanecer se calló completamente.
-¡Es extraño lo que vi en sueños! -dijo la cocinera
desperezándose a la débil claridad de la mañana-. Vi
que el tío Fedor bajaba de su rincón y se ponía a
cortar leña.
Soñé que me decía: "Permíteme, Nastasia que te
ayude" y yo le respondía. "Y, ¿cómo has de poder
cortar leña, tío Fedor?" A pesar de todas mis
L E Ó N T O L S T O I
18
súplicas le vi que cogía el hacha y que comenzó a
trabajar con una rapidez asombrosa. En torno de él
volaban las astillas, y de ver aquello me preguntaba
azorada: "¡Pues no decían que estaba muy
enfermo!" A lo cual él me respondía: "¡Nada de eso,
me siento muy bien!" Y de nuevo levantaba el hacha
y seguía partiendo leña con una rara habilidad. En
eso estaba cuando lancé un grito y desperté.
-¡Tío Fedor, tío Fe... dor...!
Fedor no respondía.
-¡Se habrá muerto! ¡Vamos a ver! -dijo uno de los
cocheros, La mano fría y exangüe colgaba cubierta
de vello. El rostro estaba pálido, yerto.
-Hay que dar parte al inspector, ¡creo que está
muerto! -anunció el cochero desde arriba.
El pobre cochero muerto no tenía parientes, y
había venido de comarcas muy lejanas. Al día
siguiente lo enterraron en el camposanto nuevo,
detrás del bosque. Y por muchos días Nastasia no
cesó de relatar a cuantas gentes pasaban por la
fonda, su extraño sueño, y cómo fue ella la primera
que pensó en el tío Fedor en los instantes de la
muerte.
Había llegado la primavera. A lo largo de las
húmedas calles del pueblo, por entre las capas de
T R E S M U E R T E S
19
escarcha que cubrían los basureros, murmuraban los
riachuelos. Lo abigarrado de los trajes y el barullo
de las conversaciones daban el paisaje cierta
vivacidad. En los huertos, detrás de los tabiques de
las chozas, se hinchaban los brotes de los árboles, y
las ramas se mecían con suavidad al arrullo de una
fresca brisa. Por todas partes caían límpidas las
gotas. Los gorriones piaban chillones, revoloteando
en alegre confusión. El jardín, las casas y los árboles
resplandecían bajo el sol. El cielo, la tierra y el
corazón de los mortales parecían bañados de juvenil
regocijo.
En una de las calles principales, frente a una
vasta residencia señorial, se levantaba una enorme
hacina de heno verde. En esa casa se hallaba la
misma moribunda que dejamos en la venta, camino
del extranjero.
Cerca de la puerta de la alcoba estaban en pie su
marido y una mujer entrada en años. Sobre el diván
aparecía sentado un sacerdote, con los ojos cerrados
y algo en la mano, que cubría la estola. En la
esquina, en un sillón, se hallaba recortada una
anciana, la madre de la enferma, que lloraba
amargamente. junto a ella, una criada desdoblaba
entre las manos un pañuelo limpio, en espera de que
L E Ó N T O L S T O I
20
la anciana lo pidiese, en tanto que otra le frotaba las
sienes con algún linimento, y le abanicaba el rostro.
-Que nuestro Señor Jesucristo sea con usted -decía
el marido a la dama que lo acompañaba, a punto
de abrir la puerta-. En nadie tiene tanta confianza
como en usted; le habla usted siempre con tal
dulzura. Vaya usted a persuadirla, querida prima.
Quiso él abrir la puerta; pero ella lo detuvo, se
pasó varias veces el pañuelo por los ojos, y dijo
-¡Supongo que ahora no se me conocerá que he
llorado!
Abrió la puerta ella misma y penetró en la
estancia de la moribunda.
El marido esperaba presa de una emoción
indecible: perdidamente agobiado. Intentó acercarse
adonde estaba la anciana; pero le faltó valor, desvió
su camino y fue a pararse frente al cura. Éste
levantó el rostro y suspiró. Su abundosa barba
siguió el movimiento de los ojos y volvió a caer.
-¡Dios mío, Dios mío! -murmuró el marido-.
¿Qué haremos?
-¡Es irremediable! -repuso el cura, y al exhalar un
suspiro su ceño y su barba blanca se elevaron y
descendieron alternativamente.
T R E S M U E R T E S
21
-Y pensar que mamá se halla en ese estado de
desolación. Es para ella un golpe de muerte.
Seguramente no resistirá. ¡La quería tanto!- Y
hablando con el cura-. ¡Padre, consuélela usted!
El sacerdote se levantó de su sitio y se acercó a la
anciana diciendo:
-Es evidente que nadie puede comprender la
pena de una madre, lo confieso; mas con todo, hay
que tener fe en la misericordia de Dios.
Al oír estas palabras, el rostro de la anciana se
contrajo en un ataque nervioso que la dejó postrada
por algunos instantes.
-¡Dios es misericordioso! -siguió el cura predicando
en cuanto la anciana comenzaba a recobrar
los sentidos-. Habrá de saber usted que en mi
parroquia hubo una vez una enferma, seguramente
mucho más grave que María Dmitrievna. Pues bien,
un simple burgués la curó en pocos días con un
cocimiento de yerbas. Ese curandero habita
actualmente en Moscú. Yo le decía a Vassily
Dmitriovich que podía llamarlo, aunque no fuera
más que para proporcionar a la enferma un
consuelo. Para Dios todo es posible.
L E Ó N T O L S T O I
22
-No, mi hija no podrá vivir más: ¡Dios ha
dispuesto, sin duda, llamarla en mi lugar! -dijo la
anciana, y de nuevo perdió los sentidos.
El marido se cubrió el rostro con las manos y
huyó de la habitación. En el corredor, a los
primeros pasos, topóse con el primogénito, de seis
años, que a todo correr perseguía a su hermanita
menor.
-¡Cómo! -repuso la criada-, ¿no quiere usted
mandar a los niños a que vean a la señora?
-No, no quiere verlos, ello podría emocionarla-.
El chico de detuvo unos instantes mirando
fijamente el rostro de su padre, como si por instinto
presintiese algún desenlace grave que él no acertaba
a explicarse. Luego, saltó en un pie y echó a correr
nuevamente en persecución de su hermanita.
-Mírala, papá -gritó el chicuelo-, parece caballo
moro.
En la otra estancia, la prima se hallaba sentada a
la cabecera de la moribunda, y la consolaba en hábil
plática; trata de iniciarla, de familiarizarla con la idea
de la muerte. El médico, cerca de la otra ventana,
preparaba los medicamentos. Y la enferma, sentada
entre cojines, y envuelta en una bata blanca,
contemplaba con serenidad a su prima.
T R E S M U E R T E S
23
-No seas inocente, hermana mía -le dijo -; no
hagas esfuerzos inútiles, sabes que soy cristiana y
que no ignoro nada; sé que no me quedan muchos
días de vida, y sé también que si mi marido me
hubiera hecho caso, a estas fechas estaría yo en
Italia, y seguramente sana. Pero qué remedio, acaso
Dios lo habrá querido así. Todos los mortales
pecamos, no se me escapa; pero tengo fe en que
Dios, misericordioso, sabrá perdonar a todos. Y
cuando intento comprender lo que pasa en mi
propio ser, descubro que, al igual que mis
semejantes, soy pecadora, amiga mía. Mas a pesar
de ello, no puedo olvidar lo mucho que he sufrido;
ni con cuánta paciencia he sabido soportar mis
dolores.
-¡Entonces llamaremos al cura, amiga mía! Te
sentirás mejor cuando hayas comulgado -afirmó la
prima.
La enferma inclinó la cabeza en señal de
asentimiento y murmuró:
-¡Señor, perdona a esta pobre pecadora!
La prima salió a la puerta y llamó al cura.
Es un ángel -dijo al marido-. Éste se puso a
llorar. Pasó el sacerdote a la alcoba. La anciana
seguía sin sentido sobre el diván; reinó por algunos
L E Ó N T O L S T O I
24
instantes el silencio, al cabo de los cuales volvió a
salir el sacerdote. Mientras se desvestía la estola y se
arreglaba los cabellos murmuraba en voz baja:
-Gracias a Dios, la enferma se muestra más tranquila.
Desea veros.
Entraron en la alcoba la prima y el marido, y
encontraron a la enferma bañada en llanto frente a
la imagen de la Virgen.
-¡Te felicito, esposa mía, te felicito! -interrumpió
el marido.
-Gracias, me siento mucho mejor, experimento
una indecible dulzura -dijo sonriendo y serena.
-¡Dios es misericordioso, omnipotente!
Bruscamente, como si se hubiera acordado de
algo urgentísimo, hizo una seña a su marido y
murmuró:
-¡Tú no quieres nunca hacer lo que te pido!
-¿Qué cosa, ángel mío?
-Cuántas veces te he dicho que esos doctores no
saben nada; existen simples curanderos que suelen
hacer milagros, curar a las gentes. El señor cura
conoce un burgués. ¿Por qué no mandas buscarle?
-Pero, ¿cómo se llama, amiga mía?
-¡Dios mío, nunca quiere comprender! -dijo la
enferma y al decirlo se extendió en el lecho y cerró
T R E S M U E R T E S
25
los ojos. El médico, al notario, se acercó y le tomó
el pulso, cada vez más débil, guiñó un ojo al marido.
La enferma notó el gesto y volvió la cara con
espanto. La prima se puso también a llorar.
-¡No llores! -dijo la paciente-, ¡no ves que sufres
y a la vez aumentas mi congoja! ¿O quieres, por
ventura, robarme lo que me queda de calma?
-¡Eres un ángel, eres un ángel! -repetía la prima.
Aquella misma tarde la enferma era sólo un
cadáver, tendida en su lecho mortuorio, en medio
de la vasta sala de la residencia señorial. Adentro,
con las puertas cerradas, un diácono leía con voz
nasal, monótona, los salmos de David. La luz viva
de los cirios en los altos candeleros de plata caía
sobre la fuente pálida de la muerta, sobre las manos
pesadas que parecían de cera, y sobre los pliegues
tiesos de la sobrecama; particularmente en las partes
salientes donde se ocultaban los pies y las rodillas.
El diácono seguía leyendo rítmicamente, sin
comprender palabra de la lectura. Su voz resonaba
con extraña sonoridad en la espaciosa sala callada.
De vez en cuando se oían procedentes de alguna
pieza contigua voces de niños y ruido de pasos. El
diácono seguía salmodiando:
L E Ó N T O L S T O I
26
-"Oculta tu faz en el polvo, retén tu aliento,
porque ellos serán turbados, ellos desfallecerán y
volverán al polvo."
"Pero si Tú rechazas su espíritu, serán creados de
nuevo y renovarás la faz de la tierra."
"Que la gloria del Eterno sea por siempre
celebrada.”
El rostro de la muerta estaba grave y majestuoso.
Ni la frente pura, ni en los labios herméticos, se
notaba el más leve movimiento: era un cuerpo en
perpetua expectación.
¿Comprendería ahora al menos la grandeza de
estas palabras?
Un mes después, se elevaba sobre la tumba de la
difunta una capilla con altar de madera preciosa,
ricamente tallado. En la del cochero, un montón de
tierra, cubierto ya de césped y malezas, era la única
señal de una existencia que pasó.
-Cometes un pecado capital, Serioga, si no
compras una lápida para ponerla en la tumba del tío
Fedor -dijo un día la cocinera al mancebo-. Muchas
veces has Prometido hacerlo antes de que pasara el
invierno. ¿por qué no cumples tu palabra? Recuerda
que lo prometiste al difunto en presencia mía y de
otras personas que viven aún. ¿No has
T R E S M U E R T E S
27
encarmentado con que se te haya aparecido su
ánima una vez? Mira, si no compras pronto esa
piedra, Serioga, se te va a aparecer otra vez y es
capaz aun de estrangularte.
-Y, ¿por qué habrá de estrangularme? ¿He
renunciado acaso a cumplir con lo prometido? No,
Nastasia, la piedra habré de comprarla. Con rubio y
medio salgo del apuro. Lo que pasa es que no hay
quien pueda traerla. ¡Deje usted que se me presente
una oportunidad, y acá vendrá a dar la piedra,
Natasia!
-Bien podrías cuando menos haberle puesto una
cruz. Por Dios que haces mal. Sobre todo que las
botas te han servido, ¿no es verdad? -dijo otro de
los cocheros presentes.
-Y, ¿de dónde he de haber yo una cruz? ¡No voy
a hacerla de un leño!
-¡Vamos, hombre, qué estás diciendo! ¿No
puedes conseguir un hacha y marcharte cualquier
mañana de éstas, de madrugada, al bosque? ¡Aunque
no fuera más que de fresno! De otro modo, los
vigilantes son unos canallas, no sacian nunca su sed
de vodka. Te lo digo por experiencia. El otro día
quebré un balancín. Bueno, pues corté un árbol y a
L E Ó N T O L S T O I
28
los pocos días había tallado uno nuevo, admirable.
Te juro que nadie me dijo nada.
Apuntaba apenas la aurora del día siguiente,
cuando Serioga terció el hacha y se encaminó hacia
el bosque. Un velo tenue de rocío no iluminado aún
por el sol se extendía sobre la tierra.
Insensiblemente, casi, fue acercándose al Oriente, y
su luz lejana invadía más y más el firmamento
cubierto de nubecillas transparentes. Ni una hoja de
árbol, ni siquiera el césped, se movía. Rara vez se
oían alas en la espesura de la fronda. Una y otra
rompía el silencio.
Repentinamente, un ruido extraño a la naturaleza
se propagó y fue a morir a los lindes de la soledad.
Volvió a sonar, uniforme, sobre el tronco de uno de
los árboles inmóviles. Una copa vibró de un modo
extraordinario; su follaje, grávido de savia, murmuró
no sé qué secreto, y la curruca que allí se guarecía
cambió dos veces de lugar, lanzó un silbido, y tras
de sacudir la cola fue a refugiarse en otro árbol.
Abajo seguía resonando el hacha sordamente.
Las astillas jugosas caían sobre la yerba bañada de
húmedo rocío. A los golpes implacables sucedió de
pronto un estruendo. El árbol tembló; cabeceó su
T R E S M U E R T E S
29
corpulencia; se erguió altivamente, y, tambaleante,
lleno de pavor, cayó rígido al suelo.
Desaparecieron el ruido del hacha y de los pasos.
La curruca silbó otra vez y voló más alto. La rama
que había rozado con sus alas tembló un instante y
se inmovilizó.
Los árboles con sus frondas tranquilas
elevábanse más majestuosamente en el anchuroso
espacio. Los primeros rayos del sol traspasaron las
nubes y resplandecieron sobre el cielo, recorriendo
veloces la tierra. La niebla se resolvió en ondas, y
corrió por arroyos y quebradas. El rocío brillaba
juguetón sobre lo verde. Las nubes bogaban blancas
y presurosas por la bóveda celeste. Las aves se
agitaban con alboroto en el bosque: gorjeaban una
canción de ventura. Las hojas murmuraban,
serenamente regocijadas, y los ramajes de los
árboles vivientes que quedaban en torno, se movían
lenta y majestuosamente por encima del árbol
muerto.

Была осень. По большой дороге скорой рысью ехали два экипажа. В передней карете сидели две женщины. Одна была госпожа, худая и бледная. Другая — горничная, глянцевито-румяная и полная. Короткие сухие волоса выбивались из-под полинявшей шляпки, красная рука в прорванной перчатке порывисто поправляла их. Высокая грудь, покрытая ковровым платком, дышала здоровьем, быстрые черные глаза то следили через окно за убегающими полями, то робко взглядывали на госпожу, то беспокойно окидывали углы кареты. Перед носом горничной качалась привешенная к сетке барынина шляпка, на коленях ее лежал щенок, ноги ее поднимались от шкатулок, стоявших на полу, и чуть слышно подбарабанивали по ним под звук тряски рессор и побрякиванья стекол.

Сложив руки на коленях и закрыв глаза, госпожа слабо покачивалась на подушках, заложенных ей за спину, и, слегка наморщившись, внутренне покашливала. На голове ее был белый ночной чепчик и голубая косыночка, завязанная на нежной, бледной шее. Прямой ряд, уходя под чепчик, разделял русые, чрезвычайно плоские напомаженные волосы, и было что-то сухое, мертвенное в белизне кожи этого просторного ряда. Вялая, несколько желтоватая кожа неплотно обтягивала тонкие и красивые очертания лица и краснелась на щеках и скулах. Губы были сухи и неспокойны, редкие ресницы не курчавились, и дорожный суконный капот делал прямые складки
59

на впалой груди. Несмотря на то, что глаза были закрыты, лицо госпожи выражало усталость, раздраженье и привычное страданье.

Лакей, облокотившись на свое кресло, дремал на козлах, почтовый ямщик, покрикивая бойко, гнал крупную потную четверку, изредка оглядываясь на другого ямщика, покрикивавшего сзади в коляске. Параллельные широкие следы шин ровно и шибко стлались по известковой грязи дороги. Небо было серо и холодно, сырая мгла сыпалась на поля и дорогу. В карете было душно и пахло одеколоном и пылью. Больная потянула назад голову и медленно открыла глаза. Большие глаза были блестящи и прекрасного темного цвета.

— Опять,— сказала она, нервически отталкивая красивой худощавой рукой конец салопа горничной, чуть-чуть прикасавшийся к ее ноге, и рот ее болезненно изогнулся. Матреша подобрала обеими руками салоп, приподнялась на сильных ногах и села дальше. Свежее лицо ее покрылось ярким румянцем. Прекрасные темные глаза больной жадно следили за движениями горничной. Госпожа уперлась обеими руками о сиденье и также хотела приподняться, чтоб подсесть выше; но силы отказали ей. Рот ее изогнулся, и все лицо ее исказилось выражением бессильной, злой иронии.— Хоть бы ты помогла мне!.. Ах! не нужно! Я сама могу, только не клади за меня свои какие-то мешки, сделай милость!.. Да уж не трогай лучше, коли ты не умеешь! — Госпожа закрыла глаза и, снова быстро подняв веки, взглянула на горничную. Матреша, глядя на нее, кусала нижнюю красную губу. Тяжелый вздох поднялся из груди больной, но вздох, не кончившись, превратился в кашель. Она отвернулась, сморщилась и обеими руками схватилась за грудь. Когда кашель прошел, она снова закрыла глаза и продолжала сидеть неподвижно. Карета и коляска въехали в деревню. Матреша высунула толстую руку из под платка и перекрестилась.

— Что это? — спросила госпожа.

— Станция, сударыня.

— Что ж ты крестишься, я спрашиваю?

— Церковь, сударыня.

Больная повернулась к окну и стала медленно креститься, глядя во все большие глаза на большую деревенскую церковь, которую объезжала карета больной»
60

Карета и коляска вместе остановились у станции. Из коляски вышли муж больной женщины и доктор и подошли к карсте.

— Как вы себя чувствуете? — спросил доктор, щупая пульс.

— Ну, как ты, мой друг, не устала? — спросил муж по-французски,— не хочешь ли выйти?

Матреша, подобрав узелки, жалась в угол, чтобы не мешать разговаривать.

— Ничего, то же самое,— отвечала больная.— Я не выйду.

Муж, постояв немного, вошел в станционный дом. Матреша, выскочив из кареты, на цыпочках побежала по грязи в ворота.

— Коли мне плохо, это не резон, чтобы вам не завтракать,— слегка улыбаясь, сказала больная доктору, который стоял у окна.

«Никому им до меня дела нет,— прибавила она про себя, как только доктор, тихим шагом отойдя от нее, рысью взбежал на ступени станции.— Им хорошо, так и все равно. О! боже мой!»

— Ну что, Эдуард Иванович,— сказал муж, встречая доктора и с веселой улыбкой потирая руки,— я велел погребец принести, вы как думаете насчет этого?

— Можно,— отвечал доктор.

— Ну, что она? — со вздохом спросил муж, понижая голос и поднимая брови.

— Я говорил: она не может доехать не только до Италии,— до Москвы дай бог. Особенно по этой погоде.

— Так что ж делать? Ах, боже мой! боже мой! — Муж закрыл глаза рукою.— Подай сюда,— прибавил он человеку, вносившему погребец.

— Оставаться надо было,— пожав плечами, отвечал доктор.

— Да скажите, что же я мог сделать? — возразил муж,— ведь я употребил все, чтобы удержать ее, я говорил и о средствах, и о детях, которых мы должны оставить, и о моих делах,— она ничего слышать не хочет. Она делает планы о жизни за границей, как бы здоровая. А сказать ей о ее положении — ведь это значило бы убить ее.

— Да она уже убита, вам надо знать это, Василий Дмитрич. Человек не может жить, когда у него нет легких,
61

и легкие опять вырасти не могут. Грустно, тяжело, по что ж делать? Наше и ваше дело только в том, чтобы конец ее был сколь возможно спокоен. Тут духовник нужен.

— Ах, боже мой! да вы доймите мое положение, напоминая ей о последней воле. Пусть будет, что будет, а я не скажу ей этого. Ведь вы знаете, как она добра...

— Все-таки попробуйте уговорить ее остаться до зимнего пути,— сказал доктор, значительно покачивая головой,— а то дорогой может быть худо...

— Аксюша, а Аксюша! — визжала смотрительская дочь, накинув на голову кацавейку и топчась на грязном заднем крыльце,— пойдем ширкинскую барыню посмотрим, говорят, от грудной болезни за границу везут. Я никогда еще не видала, какие в чахотке бывают.

Аксюша выскочила на порог, и обе, схватившись за руки, побежали за ворота. Уменьшив шаг, они прошли мимо кареты и заглянули в опущенное окно. Больная повернула к ним голову, но, заметив их любопытство, нахмурилась и отвернулась.

— Мм-а-тушки! — сказала смотрительская дочь, быстро оборачивая голову.— Какая была красавица чудная, нынче что стало? Страшно даже. Видела, видела, Аксюша?

— Да, какая худая!— поддакивала Аксюша.— Пойдем еще посмотрим, будто к колодцу. Вишь, отвернулась, а я еще видела. Как жалко, Маша.

— Да и грязь же какая! — отвечала Маша, и обе добежали назад в ворота.

«Видно, я страшна стала,— думала больная.— Только бы поскорей, поскорей за границу, там я скоро поправлюсь».

— Что, как ты, мой друг? — сказал муж, подходя к карете и прожевывая кусок.

«Все один и тот же вопрос,— подумала больная,— а сам ест!»

— Ничего! — пропустила она сквозь зубы.

— Знаешь ли, мой друг, я боюсь, тебе хуже будет от дороги в эту погоду, и Эдуард Иваныч то же говорит. Не вернуться ли нам?

Она сердито молчала.

— Погода поправится, может быть, путь установится, и тебе бы лучше стало; мы бы и поехали все вместе,
62

— Извини меня. Ежели бы я давно тебя не слушала, бы была теперь в Берлине и была бы совсем здорова.

— Что ж делать, мой ангел, невозможно было, ты знаешь. А теперь, ежели бы ты осталась на месяц, ты бы славно поправилась; я бы кончил дела, и детей бы мы взяли...

— Дети здоровы, а я нет.

— Да ведь пойми, мой друг, что с этой погодой, ежели тебе сделается хуже дорогой... тогда, по крайней мере, дома.

— Что ж, что дома?.. Умереть дома? — вспыльчиво отвечала больная. Но слово умереть, видимо, испугало ее, она умоляюще и вопросительно посмотрела на мужа. Он опустил глаза и молчал. Рот больной вдруг детски изогнулся, и слезы полились из ее глаз. Муж закрыл лицо платком и молча отошел от кареты.

— Нет, я поеду,— сказала больная, подняла глаза к небу, сложила руки и стала шептать несвязные слова.— Боже мой! за что же? — говорила она, и слезы лились сильнее. Она долго и горячо молилась, но в груди так же было больно и тесно, в небе, в полях и по дороге было так же серо и пасмурно, и та же осенняя мгла, ни чаще, ни реже, а все так же сыпалась на грязь дороги, на крыши, на карету и на тулупы ямщиков, которые, переговариваясь сильными, веселыми голосами, мазали и закладывали карету...

. . . . . . . . . . . . . . . . . .
II

Карета была заложена; но ямщик мешкал. Он зашел в ямскую избу. В избе было жарко, душно, темно и тяжело, пахло жильем, печеным хлебом, капустой и овчиной. Несколько человек ямщиков было в горнице, кухарка возилась у печи, на печи в овчинах лежал больной.

— Дядя Хведор! а дядя Хведор,— сказал молодой парень, ямщик в тулупе и с кнутом за поясом, входя в комнату и оборачиваясь к больному.

— Ты чаво, шабала, Федьку спрашиваешь? — отозвался один из ямщиков,— вишь, тебя в карету ждут.

— Хочу сапог попросить; свои избил,— отвечал парень, вскидывая волосами и оправляя рукавицы за
63

поясом. — Аль спит? А дядя Хведор? — повторил он, подходя к печи.

— Чаво? — послышался слабый голос, и рыжее худое лицо нагнулось с печи. Широкая, исхудалая и побледневшая рука, покрытая волосами, натягивала армяк на острое плечо в грязной рубахе. — Дай испить, брат; ты чаво?

Парень подал ковшик с водой.

— Да что, Федя,— сказал он, переминаясь,— тебе, чай, сапог новых не надо теперь; отдай мне, ходить, чай, не будешь.

Больной, припав усталой головой к глянцевитому ковшу и макая редкие отвисшие усы в темной воде, слабо и жадно пил. Спутанная борода его была нечиста, впалые, тусклые глаза с трудом поднялись на лицо парня. Отстав от воды, он хотел поднять руку, чтобы отереть мокрые губы, но не мог и отерся о рукав армяка. Молча и тяжело дыша носом, он смотрел прямо в глаза парню, сбираясь с силами.

— Може, ты кому пообещал уже,— сказал парень,— так даром. Главное дело, мокреть на дворе, а мне с работой ехать, я и подумал себе: дай у Федьки сапог попрошу, ему, чай, не надо. Може, тебе самому надобны, ты скажи...

В груди больного что-то стало переливаться и бурчать; он перегнулся и стал давиться горловым, неразрешавшимся кашлем.

— Уж где надобны,— неожиданно сердито на всю избу затрещала кухарка,— второй месяц с печи не слезает. Вишь, надрывается, даже у самой внутренность болит, как слышишь только. Где ему сапоги надобны? В новых сапогах хоронить не станут. А уж давно пора, прости господи согрешенье. Вишь, надрывается. Либо перевесть его, что ль, в избу в другую, или куда! Такие больницы, слышь, в городу есть; а то разве дело — занял весь угол, да и шабаш. Нет тебе простору никакого. А тоже, чистоту спрашивают.

— Эй, Серега! иди садись, господа ждут,— крикнул в дверь почтовый староста.

Серега хотел уйти, не дождавшись ответа, но больной глазами, во время кашля, давал ему знать, что хочет ответить,
64

— Ты сапоги возьми, Серега,— сказал он, подавив кашель и отдохнув немного. — Только, слышь, камень купи, как помру,— хрипя, прибавил он.

— Спасибо, дядя, так я возьму, а камень, ей-ей, куплю.

— Вот, ребята, слышали,— мог выговорить еще больной и снова перегнулся вниз и стал давиться.

— Ладно, слышали,— сказал один из ямщиков. — Иди, Серега, садись, а то вон опять староста бежит. Барыня, вишь, ширкинская больная.

Серега живо скинул свои прорванные, несоразмерно большие сапоги и швырнул под лавку. Новые сапоги дяди Федора пришлись как раз по ногам, и Серега, поглядывая на них, вышел к карете.

— Эк сапоги важные! дай помажу,— сказал ямщик с помазкою в руке, в то время как Серега, влезая на козлы, подбирал вожжи.— Даром отдал?

— Аль завидно,— отвечал Серега, приподнимаясь и повертывая около ног полы армяка.— Пущай! Эх вы, любезные! — крикнул он на лошадей, взмахнув кнутиком; и карета и коляска с своими седоками, чемоданами и важами, скрываясь в сером осеннем тумане, шибко покатились по мокрой дороге.

Больной ямщик остался в душной избе на печи и, не выкашлявшись, через силу перевернулся на другой бок и затих.

В избе до вечера приходили, уходили, обедали,— больного было не слышно. Перед ночью кухарка влезла на Печь и через его ноги достала тулуп.

— Ты на меня не серчай, Настасья,— проговорил больной,— скоро опростаю угол-то твой.

— Ладно, ладно, что ж, ничаво,— пробормотала Настасья. — Да что у тебя болит-то, дядя? Ты скажи.

— Нутро все изныло. Бог его знает что.

— Небось и глотка болит, как кашляешь?

— Везде больно. Смерть моя пришла — вот что. Ох, ох, ох! — простонал больной.

— Ты ноги-то укрой вот так,— сказала Настасья, по дороге натягивая на него армяк и слезая с печи.

»Ночью в избе слабо светил ночник. Настасья и человек десять ямщиков с громким храпом спали на полу и по лавкам. Один больной слабо кряхтел, кашлял и ворочался на печи. К утру он затих совершенно.
65

— Чудно что-то я нынче во сне видела,— говорила кухарка, в полусвете потягиваясь на другое утро.— Вижу я, будто дядя Хведор с печи слез и пошел дрова рубить. Дай, говорит, Настя, я тебе подсоблю; а я ему говорю: куда уж тебе дрова рубить, а он как схватит топор да и почнет рубить, так шибко, шибко, только щепки летят. Что ж, я говорю, ты ведь болен был. Нет, говорит, я здоров, да как замахнется, на меня страх и нашел. Как я закричу, и проснулась. Уж не помер ли? Дядя Хведор! а дядя!

Федор не откликался.

— И то, не помер ли? Пойти посмотреть,— сказал один из проснувшихся ямщиков.

Свисшая с печи худая рука, покрытая рыжеватыми волосами, была холодна и бледна.

— Пойти смотрителю сказать, кажись, помер,— сказал ямщик.

Родных у Федора не было — он был дальний. На другой день его похоронили на новом кладбище, за рощей, и Настасья несколько дней рассказывала всем про сон, который она видела, и про то, что она первая хватилась дяди Федора.
III

Пришла весна. По мокрым улицам города, между навозными льдинками, журчали торопливые ручьи; цвета одежд и звуки говора движущегося народа были ярки. В садиках за заборами пухнули почки дерев, и ветви их чуть слышно покачивались от свежего ветра. Везде лились и капали прозрачные капли... Воробьи нескладно подпискивали и подпархивали на своих маленьких крыльях. На солнечной стороне, на заборах, домах и деревьях, все двигалось и блестело. Радостно, молодо было и на небе, и на земле, и в сердце человека.

На одной из главных улиц, перед большим барским домом, была постелена свежая солома; в доме была та самая умирающая больная, которая спешила за границу.

У затворенных дверей комнаты стоял муж больной и пожилая женщина. На диване сидел священник, опустив глаза и держа что-то завернутым в епитрахили. В углу, в вольтеровском кресле, лежала старушка — мать больной — и горько плакала. Подле нее горничная держала
66

на руке чистый носовой платок, дожидаясь, чтобы старушка спросила его; другая чем-то терла виски старушки и дула ей под чепчик в седую голову.

— Ну, Христос с вами, мой друг,— говорил муж пожилой женщине, стоявшей с ним у двери,— она такое имеет доверие к вам, вы так умеете говорить с ней, уговорите ее хорошенько, голубушка, идите же.— Он хотел уже отворить ей дверь; но кузина удержала его, приложила несколько раз платок к глазам и встряхнула головой.

— Вот теперь, кажется, я не заплакана,— сказала она и, сама отворив дверь, прошла в нее.

Муж был в сильном волнении и казался совершенно растерян. Он направился было к старушке; но, не дойдя несколько шагов, повернулся, прошел по комнате и подошел к священнику. Священник посмотрел на него, поднял брови к небу и вздохнул. Густая с проседью бородка тоже поднялась кверху и опустилась.

— Боже мой! Боже мой! — сказал муж.

— Что делать? — вздыхая, сказал священник, и снова брови и бородка его поднялись кверху и опустились.

— И матушка тут! — почти с отчаяньем сказал муж.— Она не вынесет этого. Ведь так любить, так любить ее, как она... я не знаю. Хоть бы вы, батюшка, попытались успокоить ее и уговорить уйти отсюда.

Священник встал и подошел к старушке.

— Точно-с, материнское сердце никто оценить не может,— сказал он,— однако бог милосерд.

Лицо старушки вдруг стало все подергиваться, и с ней сделалась истерическая икота.

— Бог милосерд,— продолжал священник, когда она успокоилась немного.— Я вам доложу, в моем приходе был один больной, много хуже Марьи Дмитриевны, и что же, простой мещанин травами вылечил в короткое время. И даже мещанин этот самый теперь в Москве. Я говорил Василью Дмитриевичу — можно бы испытать. По крайности утешенье для больной бы было. Для бога все возможно.

— Нет, уже ей не жить,— проговорила старушка,— чем бы меня, а ее бог берет.— И истерическая икота усилилась так, что чувства оставили ее.

Муж больной закрыл лицо руками и выбежал из комнаты.
67

В коридоре первое лицо, встретившее его, был шестилетний мальчик, во весь дух догонявший младшую девочку.

— Что ж детей-то, не прикажете к мамаше сводить? — спросила няня.

— Нет, она не хочет их видеть. Это расстроит ее.

Мальчик остановился на минуту, пристально всматриваясь в лицо отца, и вдруг подбрыкнул ногой и с веселым криком побежал дальше.

— Это она будто бы вороная, папаша! — прокричал мальчик, указывая на сестру.

Между тем в другой комнате кузина сидела подле больной и искусно веденным разговором старалась приготовить ее к мысли о смерти. Доктор у другого окна мешал питье.

Больная, в белом капоте, вся обложенная подушками, сидела на постели и молча смотрела на кузину.

— Ах, мой друг,— сказала она, неожиданно перебивая ее,— не приготавливайте меня. Не считайте меня за дитя. Я христианка. Я все знаю. Я знаю, что мне жить недолго, я знаю, что ежели бы муж мой раньше послушал меня, я бы была в Италии и, может быть,— даже наверно,— была бы здорова. Это все ему говорили. Но что ж делать, видно, богу было так угодно. На всех нас много грехов, я знаю это; но надеюсь на милость бога, всем простится, должно быть, всем простится. Я стараюсь понять себя. И на мне было много грехов, мой друг. Но зато сколько я выстрадала. Я старалась сносить с терпеньем свои страданья...

— Так позвать батюшку, мой друг? вам будет еще легче, причастившись,— сказала кузина.

Больная нагнула голову в знак согласья.

— Боже! прости меня, грешную,— прошептала она.

Кузина вышла и мигнула батюшке.

— Это ангел! — сказала она мужу с слезами на глазах.

Муж заплакал, священник прошел в дверь, старушка все еще была без памяти, и в первой комнате стало совершенно тихо. Чрез пять минут священник вышел из двери и, сняв епитрахиль, оправил волосы.

— Слава богу, оне спокойнее теперь,— сказал он,— желают вас видеть.

Кузина и муж вышли. Больная тихо плакала, глядя на образ.
68

— Поздравляю тебя, мой друг,— сказал муж.

— Благодарствуй! Как мне теперь хорошо стало, какую непонятную сладость я испытываю,— говорила больная, и легкая улыбка играла на ее тонких губах.— Как бог милостив! Не правда ли, он милостив и всемогущ? — И она снова с жадной мольбой смотрела полными слез глазами на образ.

Потом вдруг как будто что-то вспомнилось ей. Она знаками подозвала к себе мужа.

— Ты никогда не хочешь сделать, что я прошу,— сказала она слабым и недовольным голосом.

Муж, вытянув шею, покорно слушал ее.

— Что, мой друг?

— Сколько раз я говорила, что эти доктора ничего не знают, есть простые лекарки, они вылечивают... Вот батюшка говорил... мещанин... Пошли.

— За кем, мой друг?

— Боже мой! ничего не хочет понимать!..— И больная сморщилась и закрыла глаза.

Доктор, подойдя к ней, взял ее за руку. Пульс заметно бился слабее и слабее. Он мигнул мужу. Больная заметила этот жест и испуганно оглянулась. Кузина отвернулась и заплакала.

— Не плачь, не мучь себя и меня,— говорила больная,— это отнимает у меня последнее спокойствие.

— Ты ангел! — сказала кузина, целуя ее руку.

— Нет, сюда поцелуй, только мертвых целуют в руку. Боже мой! Боже мой!

В тот же вечер больная уже была тело, и тело в гробу стояло в зале большого дома. В большой комнате с затворенными дверями сидел один дьячок и в нос, мерным голосом, читал песни Давида. Яркий восковой свет с высоких серебряных подсвечников падал на бледный лоб усопшей, на тяжелые восковые руки и окаменелые складки покрова, страшно поднимающегося на коленях и пальцах ног. Дьячок, не понимая своих слов, мерно читал, и в тихой комнате странно звучали и замирали слова. Изредка из дальней комнаты долетали звуки детских голосов и их топота.

«Сокроешь лицо твое — смущаются,— гласил псалтырь,— возьмешь от них дух — умирают и в прах свой извращаются. Пошлешь дух твой — созидаются и обновляют лицо земли. Да будет господу слава вовеки».
69

Лицо усопшей было строго, спокойно и величаво. Ни в чистом холодном лбе, ни в твердо сложенных устах ничто не двигалось. Она вся была внимание. Но понимала ли она хоть теперь великие слова эти?
IV

Через месяц над могилой усопшей воздвиглась каменная часовня. Над могилой ямщика все еще не было камня, и только светло-зеленая трава пробивала над бугорком, служившим единственным признаком прошедшего существования человека.

— А грех тебе будет, Серега,— говорила раз кухарка на станции,— коли ты Хведору камня не купишь. То говорил: зима, зима, а нынче что ж слова не держишь? Ведь при мне было. Он уж приходил к тебе раз просить, не купишь, еще раз придет, душить станет.

— Да что, я разве отрекаюсь,— отвечал Серега,— я камень куплю, как сказал, куплю, в полтора целковых куплю. Я не забыл, да ведь привезть надо. Как случай в город будет, так и куплю.

— Ты бы хошь крест поставил, вот что,— отозвался старый ямщик,— а то впрямь дурно. Сапоги-то носишь.

— Где его возьмешь, крест-то? из полена не вытешешь?

— Что говоришь-то? Из полена не вытешешь, возьми топор да в рощу пораньше сходи, вот и вытешешь. Ясенку ли, что ли, срубишь. Вот и голубец будет. А то, поди, еще объездчика пой водкой. За всякой дрянью поить не наготовишься. Вон я намедни вагу сломал, новую вырубил важную, никто слова не сказал.

Ранним утром, чуть зорька, Серега взял топор и пошел в рощу.

На всем лежал холодный матовый покров еще падавшей, не освещенной солнцем росы. Восток незаметно яснел, отражая свой слабый свет на подернутом тонкими тучами своде неба. Ни одна травка внизу, ни один лист на верхней ветви дерева не шевелились. Только изредка слышавшиеся звуки крыльев в чаще дерева или шелеста по земле нарушали тишину леса. Вдруг странный, чуждый природе звук разнесся и замер на опушке леса. Но снова послышался звук и равномерно стал повторяться
70

внизу около ствола одного из неподвижных деревьев. Одна из макуш необычайно затрепетала, сочные листья ее зашептали что-то, и малиновка, сидевшая на одной из ветвей ее, со свистом перепорхнула два раза и, подергивая хвостиком, села на другое дерево.

Топор низом звучал глуше и глуше, сочные белые щепки летели на росистую траву, и легкий треск послышался из-за ударов. Дерево вздрогнуло всем телом, погнулось и быстро выпрямилось, испуганно колебаясь на своем корне. На мгновенье все затихло, но снова погнулось дерево, снова послышался треск в его стволе, и, ломая сучья и спустив ветви, оно рухнулось макушей на сырую землю. Звуки топора и шагов затихли. Малиновка свистнула и вспорхнула выше. Ветка, которую она зацепила своими крыльями, покачалась несколько времени и замерла, как и другие, со всеми своими листьями. Деревья еще радостнее красовались на новом просторе своими неподвижными ветвями.

Первые лучи солнца, пробив сквозившую тучу, блеснули в небе и пробежали по земле и небу. Туман волнами стал переливаться в лощинах, роса, блестя, заиграла на зелени, прозрачные побелевшие тучки спеша разбегались по синевшему своду. Птицы гомозились в чаще и, как потерянные, щебетали что-то счастливое; сочные листья радостно и спокойно шептались в вершинах, и ветви живых дерев медленно, величаво зашевелились над мертвым, поникшим деревом.