manolito-gafotasБедняга Манолито. Глава 17. Святая ложь

 

Lo único malo de que lleguen las vacaciones es que con las vacaciones llegan las notas. Con lo bonito que
sería que un buen día de junio tu sita correspondiente te dijera:
—Bueno, niños, el curso ha terminado. Descansad, os lo habéis merecido por aguantar durante todo un año
este suplicio llamado colegio. Os pido disculpas en nombre de esta Institución por todo lo que os hemos
hecho pasar.
Sería un detalle que nunca olvidaríamos y se lo contaríamos a nuestros hijos por Navidades. Qué bonito
sería el mundo si fuera como yo me lo imagino. Pero no, lo que la sita dijo fue lo siguiente:
—Bueno, delincuentes, el curso ha terminado. Pasado mañana os daré las notas. No habrá sorpresas para
nadie porque cada uno sabe muy bien... lo que se merece.
Dicho esto nos dedicó una de sus sonrisas especiales, concretamente la sonrisa encargada de helarnos la
sangre.
—¡Puaf! —dijo Yihad cuando salíamos—. A mí los suspensos me resbalan. Mi madre está muy contenta
conmigo, este año no ha recibido ni una sola carta del director para expulsarme del colegio, así que les dice a
las vecinas: «Éste al final va a ser la sorpresa del barrio, vete tú a saber si mi Yihad no acaba siendo el
obispo de Carabanchel Alto, porque aunque nadie lo crea, mi Yihad es un pedazo de pan, muy burro, pero
un pedazo de pan, un bestia, pero todo corazón. Os lo digo yo, que soy su madre».
—Yo no sé si me van a quedar dos, tres o una. Claro que... a lo mejor van y me quedan cuatro —iba
pensando en voz alta el Orejones—. Quieras que no eso le da un poco más de emoción al asunto. Eso sí, mi
madre me ha dicho que sea lo que sea no me disguste y mi padre me ha dicho que buscaremos un profesor y un psicólogo de guardia para que no me falte de nada este verano.
—Para mí las notas no tienen emoción —dijo Paquito Medina—. Mi madre llamó ayer a mis abuelos para
decirles: «No me hace falta ver las notas del Paquito, ya sé que van a ser como todos los años: las mejores
del colegio». Así que, como no le hace falta verlas, igual ni paso a por ellas.
A Paquito Medina le gustaría ser como yo, un niño del montón, y a mí me gustaría ser como Paquito
Medina, un ejemplo vivo. A lo mejor en un futuro los científicos inventan un aparato para intercambiar
cerebros entre niños descontentos, pero me temo que ya será demasiado tarde y que Paquito Medina y yo ya
estaremos bajo tierra.
Todos mis amigos hablaban de sus notas, hacían apuestas de todo lo bueno y lo malo que les iba a caer en el
boletín maldito. El que estaba superdespistado era el Orejones, que es un caso perdido, hablaba de las notas
como si fuera tirar unos dados encima de la mesa, unos ratos pensaba que le iban a quedar cinco y un poco
más tarde que las iba a aprobar todas.
—Tengo unas ganas de que me las dé la sita para saber lo que me ha puesto —decía.
No puedo entenderlo. Yo sabía muy bien la que me iba a caer. La única posibilidad que tenía era que a mi
sita le diera en el último momento un ataque de misericordia y a ese cero que me iba a poner en matemáticas
le hiciera un rabito para arriba hasta convertirlo en un Seis Salvador (porque no creo que se le ocurriera la
fantástica idea de hacerle un rabito para abajo y convertirlo en un nueve).
La mañana en que tenía que ir a recoger las notas el Imbécil se puso malo, así que me tuvo que acompañar
mi abuelo al colegio. Fue una pequeña alegría dentro de la gran desgracia que se me aproximaba, porque lo
peor de que te suspendan es tener que escuchar sobre tu cabeza la conversación que tienen tu maestra y tu
madre sobre lo burro que tú eres. Contéstame si es que sabes: ¿Qué cara hay que poner mientras dos mujeres
disfrutan poniéndote verde en tu presencia?
Llegamos al colegio. Esperando en el banco del pasillo estaban el Orejones, Yihad, la Susana, Paquito
Medina, Arturo Román y otros que tú no conoces. Mi abuelo pidió la vez a la abuela de la Susana, como si
estuviéramos en la carnicería, con la diferencia, claro, de que aquí los que íbamos a ser sacrificados éramos
los clientes.
Le tocó el turno al Orejones, pero él no pasó a la clase, pasó sólo su madre.
—Es que a mí esa escena de la entrega de notas me impresiona mucho —le explicó a mi abuelo.
Qué niño, no sé cómo puede soportar el peso del morro que tiene, se lo tendrían que llevar en carretilla.
Por fin salió la madre del Orejones y le dijo dulcemente:
—Bueno, hijo, tendremos que ponerte dos psicólogos de guardia en vez de uno porque te han quedado tres.
¿Qué crees que dijo el Orejones? ¿Cuál fue la única frase que salió de su boca en esos momentos
engorrosos?
—¿Y cuántas asignaturas hay? —dijo como con muchísimo interés.
Hay veces que me pregunto si sabe el curso que está haciendo.
—Siete, hijo mío —respondió su madre con una cara que parecía que se iba a echar a llorar. Le puso la
mano en el hombro para marcharse pero antes me dijo—: Bueno, Manolito, ya me contarás, ojalá que tengas
más suerte que tu amigo —y me acarició un poco el pelo.
No sé si te he dicho alguna vez que la madre del Orejones mola. Te lo habré dicho, porque lo suelo decir en
cuanto se me presenta la oportunidad y lo suelo pensar más todavía. Mola por dentro y por fuera, quiero
decir que es guapa y simpática. Un día que me acarició el pelo de la misma forma que el día de las notas soñé luego por la noche que yo ya era mayor y que me casaba con ella. Era un sueño muy feliz hasta que la
madre del Orejones dijo:
—Cariño, aquí tienes a tu hijastro.
Y me señalaba al Orejones. Cuando me desperté, el corazón me latía como el despertador de mi abuelo. No
me extraña. Para tener al Orejones como amigo hay que armarse de mucha paciencia, pero para tenerlo
como hijastro hay que armarse de valor, y yo soy un cobarde, lo confieso. No podría soportarlo. Desde
entonces me quité la idea del matrimonio con la madre del Orejones para siempre: nos separan la edad y el
mismo Orejones.
Ahí estábamos, en el banco del pasillo, seguíamos guardando cola para el matadero. Acababan de salir
Yihad y su abuelo. Yihad se puso a gritar como un loco:
—¡Sólo me han quedado cuatro y he aprobado tres! ¡Manolito —me sacudió por los hombros—: he
aprobado tres: la gimnasia, la religión y la plástica! Abuelo, con lo difícil que es la religión. Abuelo, ¿te digo
los nueve mandamientos?
—No, hijo mío, a mí no me digas los mandamientos que estoy harto de oírlos —le contestó su abuelo, y
luego le dijo al mío—: Es un bestia, pero es muy optimista.
El abuelo de Yihad tuvo que darle un capón para que se calmara porque con la alegría se había
descontrolado completamente: se había puesto a andar con las manos, haciendo el pino, había perdido el
equilibrio y había aterrizado encima de la abuela de la Susana.
—A éste, de vez en cuando, le viene de perlas un capón, se queda como la seda.
Pero a Yihad, en esta ocasión, le hicieron falta dos capones porque se había empeñado en hacer la voltereta
lateral para demostrar al público por qué le habían puesto un diez en gimnasia.
—Me lo llevo antes de que ocurra cualquier desgracia dijo don Faustino, el abuelo de Yihad.
La gente le dio las gracias y la abuela de la Susana comentó suspirando:
—Ya era hora, lo tranquilos que nos vamos a quedar.
La abuela de la Susana no sabe que el chulito de Yihad es el novio de su nieta, o por lo menos, uno de los
mil novios de la Susana.
Al cabo del rato le tocó el turno a Paquito Medina, que entró a la clase y salió en seguida con sus notas. Las
dobló, se las metió en un bolsillo y luego me dijo:
—Manolito, ¿quedamos esta tarde en el parque del Ahorcado?
Yo le dije que sí con la cabeza, aunque no estaba muy seguro de que me dejaran bajar por la tarde a la calle.
La sita salió un momento de la clase para decirle a Paquito Medina:
—Llamaré a tu madre para darle a ella también la enhorabuena.
Entonces, Paquito Medina se puso rojo a rabiar y sin decir nada se largó corriendo.
La abuela de la Susana se había quedado dormida, estaba con la boca abierta y llevaba un rato haciendo:
—Jjjjjjjjjijjjjjj...
Cuando la sita pronunció el nombre de la Susana, porque les había llegado el turno, mi abuelo fue a darle a
su abuela en el hombro para despertarla, pero Bragas-sucias dijo:
—No, yo, yo, que yo se... —la Susana se acercó al oído de la abuela y le dijo bien alto, para que lo oyéramos
todos—: Abuelita, que empieza la telenovela.
Como si le hubieran dado cuerda, la abuela de la Susana cerró la boca, abrió los ojos y se puso las gafas que
llevaba colgando de una cadenilla. —¿A que lo hace en un tiempo récord? —nos preguntó la Susana.
Cuando la abuela miró a su alrededor y nos vio a todos nosotros, me dio la impresión de que no sabía muy
bien dónde estaba. Abrió y cerró los ojos varias veces y luego se levantó para entrar a por las notas. Salió
con ellas medio protestando:
—Yo estas notas de hoy día no las entiendo. Me manda mi hija a que venga con la Susi y yo le digo: ¿Para
qué, si yo estas notas de hoy día no las entiendo?
Y la sita le decía:
—Pues en resumen, que está aprobada, pero que tiene que mejorar el comportamiento, que es un poco
gamberra.
Y la Susana, aprovechando que la sita no miraba, sacó la lengua y dijo bajito, para que yo lo oyera:
—Calla, foca.
Pero yo ya lo veía todo a mi alrededor como si fuera un sueño del que quieres salir inmediatamente. Cuando
sonó mi nombre, Manolito García Moreno, no sé qué les pasó a mis piernas, que empezaron a temblar.
Mi abuelo y yo nos acercamos a la mesa de la sita.
—Bueno, Manolito, ya sabes lo que hay, ¿no?
Me miró por encima de sus gafas de cerca. Y yo tragué saliva para decir:
—Sí, sita.
Luego se dirigió a mi abuelo y le dijo:
—Don Nicolás, las matemáticas, como siempre, a ver si le dan ustedes un empujón este verano. Este de
tonto no tiene un pelo, pero es despistado, y habla por los codos, y encima se junta con López, que no sabe
dónde tiene la oreja izquierda ni la derecha, y con el Yihad, que es un delincuente en potencia..., y aquí están
los resultados, que le tengo que poner un suspenso. Ahora no se llama suspenso, pero, para usted y para mí,
lo que yo le pongo a este niño es un cate y punto. Es muy vago, don Nicolás, muy vago; cuando él quiere y
se aplica lo saca, pero esta vez no le ha dado la gana.
Yo miraba al suelo, así que la lágrima que me salió del ojo izquierdo se dio contra el cristal de las gafas y lo
mojó, y de pronto me quedé tuerto.
—Y dígale a la madre que no se ponga histérica, que la conozco. Le dice para consolarla que sus amigos han
salido peor parados que él —dijo la sita.
—Sí, pero a ellos no les importa —la voz me salió horrible y temblorosa— y a mí, sí.
—¿Y si te importa, por qué no has estudiado? —me preguntó la sita.
—Porque no me gustan las matemáticas, se lo juro —dije viendo cómo otra lágrima caía en el ojo derecho.
Me daba la impresión de que mis zapatos estaban dentro de un charco.
Mi abuelo se sacó su pañuelo del bolsillo y me limpió los mocos, las lágrimas y las gafas.
—Este verano nos vamos a poner todas las tardes y le va a sacar un diez el año que viene —le dijo a la sita.
—Seguro —le contesto la sita—, como se lo proponga, seguro.
El camino hasta mi casa fue más corto de lo que yo hubiera querido. Mi abuelo me fue hablando de grandes
sabios de la ciencia, de grandes escritores, y de grandes inventores de la humanidad, que suspendían
constantemente las matemáticas.
—Cervantes, Einstein, Fleming, Julio Verne... Todos ellos tenían algo en común: el suspenso en
matemáticas.
—¿Y qué decían sus madres?

—Pues lo acaban comprendiendo, Manolito, lo acababan comprendiendo.Ya estábamos en la puerta del
Tropezón. El señor Ezequiel estaba en la puerta y me preguntó:
—¿Qué te pasa, Manolito?
—Que le han quedado las matemáticas al chico —le contestó mi abuelo—, y yo le digo que tampoco se va a
acabar el mundo por eso.
—¿Y lo sabe ya tu madre? —me preguntó el señor Ezequiel.
Le dije que no con la cabeza y el señor Ezequiel suspiró:
—Pobre Manolito, tómate una coca-cola antes de subir.
Como tenía ganas de llorar, también le dije que no a esto con la cabeza y me fui para casa. Mi abuelo se
quedó en el Tropezón. No puedo reprochárselo, porque ya le habían puesto su tinto de verano, y cuando mi
abuelo ve un tinto de verano en la barra del Tropezón siente como un imán de una fuerza sobrenatural que le
empuja hasta él, y aunque no quiera tiene que bebérselo. Te lo juro, me lo explicó un día, y mi abuelo nunca
miente.
Empecé a subir las escaleras de mi casa. Cuando llegué al rellano de la Luisa se abrió su puerta
inmediatamente.
—Es que estaba limpiando la mirilla y te he visto.
La Luisa limpia la mirilla varias veces al día. Mi madre dice que la Luisa se acuerda de limpiar la mirilla
cada vez que oye pasos por las escaleras.
—¿Qué te pasa, Manolito?
—Que me han dado las notas y he aprobado casi todas.
—¿Y cuál es la que casi que no has aprobado?
—Pues... las matemáticas.
—¿Y ya lo sabe tu madre?
—Pues no —le dije, pero lo iba a saber en breves instantes.
—Pobre Manolito —me dijo la Luisa, y yo lloré contra su bata un rato—. Si se pone a chillar de los nervios,
coge del armario tres mudas y fúgate a casa de tu Luisa, que te dará cama, comida y un profesor particular
que te va a pagar tu padrino.
Me sonó los mocos con su pañuelo y mirándolo me dijo antes de volver a meterse a su casa:
—Hay que ver el disgusto tan grande que tienes, lo que has echado por esa nariz.
Sólo me quedaban diez escalones para llegar a mi casa. Subí tres y me senté: ya sólo me quedaban siete
(para que luego digan que estoy pez en matemáticas).
Pensé que nada ni nadie podría conseguir que mi madre no me echara la bronca. Abrí mi boletín y miré otra
vez el suspenso. Cuánto me gustaría ser un gran falsificador y poder cambiar aquella nota asesina. Qué
tontería. Como que a mi madre es fácil darle el pego. Mi padre la llama la Mujer Policía porque cuando él
vuelve de viaje lo examina de arriba a abajo, detrás de las orejas y por el cuello, para ver si se ha duchado
como ella le tiene dicho todos los días.
Pasó un rato enorme. Mi abuelo subió muy despacio las escaleras. Por la velocidad que llevaba deduje que
se había bebido... cuatro tintos de verano (para que luego digan que no hago bien el cálculo mental).
—Pero, Manolito, ¿todavía estas ahí?
—Es que no me atrevía a entrar solo.
Entramos los dos. Mi madre extendió la mano y dijo:

—Vamos a ver qué traes, Manolito.
El Imbécil ya estaba comiendo, se comía el puré y los mocos que le llegaban a la boca y respiraba muy
constipado, como un cerdito. Me senté a su lado. Mi madre cerró el boletín y dijo con mucha rabia:
—Lo sabía, esto yo lo sabía, sabía que me iba a dar el verano. Nos tendremos que quedar aquí sin poder salir
a ninguna parte por el niño vago éste de las narices.
—De todas formas nos teníamos que quedar, Catalina, si nosotros no tenemos dinero para veranear en
ninguna parte —le dijo mi abuelo.
—Tú te callas, papá. Antes de hablar y meter la pata, te callas. Éste sólo piensa en el jugueteo, en pasarse el
día en la calle, en gamberrear, y que a su madre le dé un disgusto como el que me está dando, eso le importa
al niño un pepino.
Empecé a llorar otra vez sobre mis gafas. El Imbécil, al verme llorar, me quiso dar una cucharada de su puré,
y al ver que yo no quería se puso también a llorar. Lloro yo, llora él. Siempre es así.
—Ya está llorando el otro —dijo mi madre, sentándose en el sofá—. Si es que me quitáis la vida entre todos.
—Catalina, que tampoco es para tanto, que al angélico le han quedado las matemáticas, ¡pues ya las
aprobará en septiembre! Muchos grandes hombres —siempre me pregunto cómo sabe tanto mi abuelo de la
historia de la Humanidad— suspendían las matemáticas de pequeños: Cervantes, Shakespeare, Edison...
—Ya vale con el rollo de los grandes hombres —le cortó mi madre—. Además, tú qué sabes, papá.
—Pues claro que sé, sé que lo que tienes que hacer es ayudar al chiquillo a que las apruebe en septiembre y
sé que hay otras formas de regañar.
—¿Cuáles, listo?
—Pues tú deberías saberlo, que te catearon las matemáticas tres años seguidos...
Qué golpe más bajo. El Imbécil y yo dejamos de llorar inmediatamente. Se hizo el clásico silencio sepulcral
y el Imbécil se quedó mirando a mi madre de arriba a abajo. Nunca lo hubiera esperado de su propia madre.
Fue una gran decepción: la tenía idealizada. El Imbécil parece que no se entera, pero las coge al vuelo.
—No me parece bien que delante del niño cuentes... —mi madre estaba un pelín cortada.
—¿Por qué? —le dijo mi abuelo— Que sepa tu hijo que a una mujer tan lista como su madre, a una mujer
que todos los días nos asombra con su inteligencia, también le quedaron las matemáticas.
—Pero luego las recuperé, papá —le dijo mi madre como disculpándose.
—Pues lo mismo va a hacer Manolito: en septiembre nos va a dar a todos una sorpresa. ¿Verdad, majo?
Aviso: en mi casa somos todos muy llorones, así que si te digo que me tuve que secar las lágrimas con el
babero del Imbécil, limpiarme los mocos con el pañuelo de mi madre, y que mi madre se limpió las lágrimas
en el pañuelo de mi abuelo, y que mi abuelo le limpiaba los mocos al Imbécil, y que el Imbécil se secaba las
lágrimas con la mano de mi madre..., te digo poco. Somos expertos en escenas como ésta.
Durante aquella comida en la que acabamos limpiándonos mocos y lágrimas con el mantel hicimos grandes
planes para el verano: por la mañana iríamos con el abuelo a la piscina y por la tarde yo estudiaría
matemáticas. Bueno, tampoco es que fuera un gran plan, pero el terrible momento de las collejas ya se había
pasado.
Llegó la noche. Era mi primera noche después de mi primer suspenso en junio, así que no me podía dormir.
—Abuelo, me voy a pasar contigo.
Mi abuelo no dijo nada, sólo levantó la sábana para que yo pudiera echarme a su lado.
—Abuelo, ¿es verdad que a mi madre le quedaron tres años las matemáticas?

—No, no es verdad, le quedaron cuatro años seguidos.
¡Cuatro años! ¡Que fuerte!
—Pero ella tenía suerte, porque tú eras su padre y nunca la reñías.
—¿Y quién te ha dicho a ti que yo no la reñía? —me preguntó mi abuelo.
—Porque a mí nunca me riñes.
—Porque yo soy tu abuelo.
—Mi superabuelo —le corregí.
Pero había algo... había algo que no me dejaba dormir.
—Abuelo, todavía hay que decirle lo del suspenso a mi padre cuando vuelva el viernes. ¿Qué crees que me
dirá?
—Dame la dentadura, que una explicación larga sin dientes no me sale —una vez que se la puso, dio un
mordisco para encajársela, y siguió hablando—. He llegado a un trato con tu madre, pero tenemos que
cumplirlo los dos: tú y yo. Estudiarás este verano y no diremos nada a tu padre del suspenso, se lo
contaremos en septiembre, cuando ya hayas aprobado con buena nota.
—¿Y no se enfadará luego mi padre por la mentira?
—Le diremos que no ha sido una mentira podrida, una mentira piadosa. Además, tu padre no se enfada
nunca demasiado. Bueno, toma la dentadura, déjala otra vez en el vaso.
La dentadura cayó en el vaso y todos los polvos saltaron para arriba, parecía una bola de cristal de esas que
traen muñecos de Navidad y nieve.
—Abuelo, ¿y sólo podré estudiar y estudiar y todo el día estudiando?
—Manolito, el verano es muy largo, podrás estudiar, ir a la piscina, ir al Ahorcado, tomar leche merengada
en el Tropezón, ver películas en la tele, quedar con el Orejones, con Paquito Medina, pelearte con Yihad,
contarte los dedos de los pies y aburrirte de no hacer nada. Ningún suspenso podrá estropearte este tiempo
tan largo sin pisar la escuela...
Sin ver a la tía Melitona...
Teníamos la ventana abierta. Podíamos oír, como todas las noches de verano, a la gente que estaba sentada
en la terraza de el Tropezón.
Me daba mucha vergüenza decirle a mi abuelo lo que quería decirle, y lo que quería decirle era...
—Abu, muchas gracias, qué haría yo sin ti.
Esperaba que me iba a dar un beso o a secarse una lágrima de emoción incontenible con la sábana, pero no
hizo nada de eso. Me levanté para verle la cara y vi que los labios se le estaban hundiendo, se le hundían, se
le hundían para dentro de laboca, y cuando ya parecía un monstruo que se iba a tragar su propia cara empezó
a echar todo el aire para afuera otra vez con un soplido que me levantó todo el flequillo.
Me dio un alegrón que te mueres que no hubiera escuchado mi frase, porque aunque era una frase verdadera,
sinceramente, no era una frase para un Pies Sucios. Todos mis amigos se hubieran reído de mi frase. Pero
como nadie me oía podía pronunciar frases de esas que tus colegas no te permiten decir en la vida real.
Aprovechándome de que mi abuelo estaba completamente sopa se lo volví a decir:
—Super-próstata, gracias.
Me quedé despierto un rato gigantesco oyendo reírse a los que bebían en el Tropezón. Molaban los ruidos
del verano. Esa era la primera noche del primer suspenso de mi vida (no sé por qué me daba que no sería el
último), la primera noche de la primera mentira piadosa a mi padre (mentiras podridas ya le había soltado unas cuantas), y la primera noche del verano más largo de mi existencia, porque todavía no había gastado ni
uno sólo de sus días. Como un helado al que ya le has roto el papel y lo admiras un momento antes de
atreverte a pegar el primer mordisco.

Единственная неприятность от наступления каникул то, что вместе с ними приходит пора выставления оценок. Как здорово было бы, если бы в один прекрасный июньский день твоя училка сказала:

- Ну вот, ребята, учебный год закончен. Отдыхайте, вы это заслужили тем, что в течение всего года терпели пытку под названием школа. Так что от имени нашей школы я прошу у вас прощения за все, что мы заставили вас пережить.

Такое дело мы никогда не забыли бы, и рассказывали бы об этом нашим детям на Рождество. Как замечателен был бы мир, если бы все было так, как я представляю. Да только куда там! Наша училка сказала нам вот что:

- Ну что же, малолетние преступнички, учебный год завершен. Послезавтра я отдам вам табель с отметками. Думаю, никто из вас не удивится, потому что каждый отлично знает… что заслуживает. – Сказав это, училка улыбнулась нам одной из своих особенных улыбок, а именно улыбкой, леденящей кровь.

- Уф! – выдохнул Джихад, когда мы вышли из школы. – Неуды меня не интересуют. Мать очень довольна мной. В этом году она не получила ни одной записки от директора, что меня выгоняют из школы, так что она вещает всем соседям: “Вот увидите, он еще удивит квартал. Кто знает, не будет ли мой Джихад, в конце концов, епископом Верхнего Карабанчеля, и пусть никто из вас и не верит, но мой Джихад очень славный. Упрямый как осел, но славный, дубина стоеросовая, но добрый. Это я вам говорю, его мать”.

- Ума не приложу, что мне поставят – пару, тройку или кол. Конечно… лучше бы поставили четверку, – задумчиво сказал Ушастик. – Хочешь не хочешь, а все равно немного боязно. Правда, мама сказала, что она не станет злиться на меня, что бы мне не поставили, а папа добавил, что мы будем искать на лето учителя и психолога.

- А меня оценки не волнуют, – спокойно сказал Пакито Медина. – Вчера мама позвонила бабушке с дедушкой, чтобы сообщить им: “Мне не нужно смотреть оценки Пакито, я и так знаю, что они будут такими же, как всегда – лучшими в школе”.

Пакито Медине хотелось бы быть таким же охломоном, как я, а мне хотелось бы быть таким же примерным ребенком, как он. Скорее всего, в будущем ученые изобретут аппарат для пересадки мозга детям. Недовольные будут меняться своими мозгами. Правда, боюсь, что для нас с Пакито Медина это будет уже слишком поздно, к тому времени мы уже будем лежать в земле.

Все мои друзья говорили об отметках, споря и гадая, хорошие или плохие оценки свалятся вскоре в наши проклятые дневники. Только Ушастик был каким-то рассеянным, тяжелый случай, одним словом. Он говорил об оценках так, словно бросал на стол игральные кости: какое-то время он думал, что ему поставят пятерку, а чуть погодя уже перебирал все варианты.

- Хоть бы быстрее дневник отдала, – сказал он, – хочется знать, что поставила.

Вот не могу я его понять. Я отлично знал, что светит мне. Единственная возможность избежать этого заключалась в том, что в самый последний момент мою училку охватит внезапный приступ милосердия, и она к проставленному мне по математике нулю пририсует сверху хвостик, превратив его в спасительную шестерку. Не думаю, впрочем, что ей придет в голову фантастическая идея пририсовать хвостик снизу и превратить мой ноль в девятку. [прим: в Испании при 10-бальной системе 1-4 – неуд, 5-6 – удовл., 7-8 – хор., 9-10 – отл.]

На следующее утро, когда нужно было идти забирать дневники с оценками, Дуралей заболел, и провожать меня в школу пришлось дедуле. Это была небольшая радость в огромном, надвигающемся на меня несчастье, потому что самое худшее , если ты завалился на экзамене, то, что приходится выслушивать занудные речи училки и мамы о том, какой ты осел и тупица. Вот ответь мне, если знаешь, с каким лицом стоять, когда две тетки получают удовольствие, ругая тебя в пух и прах?

Мы пришли в школу. Там, в “радостном” ожидании уже сидели на банкетке Ушастик, Джихад, Сусана, Пакито Медина, Артуро Роман и другие, кого ты не знаешь. Дедуля встал в очередь за бабушкой Сусаны, словно мы были в мясной лавке, с той только разницей, что здесь, само собой, мы являлись не жертвами, а клиентами.

Подошла очередь Ушастика, но в класс он не пошел, туда пошла только его мама.

- Я сильно волнуюсь, когда вижу сцену вручения дневника с оценками, – пояснил дедуле Ушан.

Ну и Ушастик! Наглости у него хоть отбавляй, впору на телеге вывозить. И как он ее выдерживает, уму непостижимо? Наконец, мама Ушастика вышла из класса и так ласково сказала ему:

- Знаешь, сыночек, нам придется нанять для тебя еще двух психологов вместо одного, потому что тебе нужно три психолога.

И как ты думаешь, что сказал Ушастик в столь неловкий момент?

- Что мне поставили? – с величайшим интересом осведомился он. Это была его единственная фраза. Иногда я даже спрашиваю себя, а понимает ли он, что делает?

- Семерку, сыночек, – ответила ему мама с таким лицом, что казалось, она вот-вот заплачет навзрыд. Она положила руку ему на плечо, чтобы идти, но прежде сказала мне. – Ладно, Манолито, расскажешь мне потом. Дай бог, чтобы тебе повезло больше, чем твоему другу, – и ласково потрепала меня по волосам.

Не знаю, говорил ли я вам когда-нибудь, что у Ушастика классная мама. Если не говорил, то скажу, потому что, как правило, я всегда говорю это при первом удобном случае, а обычно даже чаще. Мама у него классная и внутренне, и внешне, я имею в виду, что она очень красивая. Ночью того дня, когда нам выдавали дневники, и когда она потрепала меня по волосам, я уснул, и мне приснилось, что я был взрослым и женился на ней. Это был самый счастливый сон, пока мама Ушастика не сказала:

- Милый, вот твой пасынок, – и показала на Ушастика.

Когда я проснулся, мое сердце билось, грохоча как будильник дедули. И неудивительно – нужно запастись большим терпением, чтобы быть другом Ушастика, но чтобы быть его отчимом нужно вооружиться изрядной смелостью, а я, признáюсь, трус. Я бы этого не вынес, и с тех пор навсегда выбросил из головы мысль жениться на матери Ушастика: нас разделяли возраст и сам Ушастик.

Итак, мы сидим на банкетке в коридоре, ожидая своей очереди на бойню. Только что из класса вышел Джихад со своим дедом, и принялся орать, как полоумный:

- Четыре, четыре, мне осталось только четыре, а три я уже сдал! Манолито, – он тряхнул меня за плечи, – я сдал три экзамена: физкультуру, религию и пластику! Деда, самое трудное, это религия! Сказать тебе девять заповедей?

- Не надо, внучек, не говори мне заповеди, мне надоело их слушать, – ответил Джихаду дед, а потом обратился ко мне. – Джихад – болван, но оптимист.

Деду Джихада пришлось щелкнуть внука по лбу, чтобы он успокоился, потому что от радости тот совсем слетел с катушек: он принялся ходить на руках, но сделав первый шаг, потерял равновесие и приземлился прямехонько на бабушку Сусаны.

- Сейчас дам ему хорошего тумака, и станет как шелковый, – сказал дон Фаустино, джихадов дед. Но в этом случае и двух тумаков оказалось мало, потому что Джихад упорно продолжал кувыркаться, показывая зрителям, почему ему поставили десятку по физкультуре. – Уведу-ка я его отсюда от греха подальше, пока не случилось чего, – обратился ко всем дон Фаустино.

Все сдержанно поблагодарили его, а бабушка Сусаны, вздохнула:

- Давно пора, нам здесь спокойнее будет.

Бабушка Сусаны не знает, что Джихад – жених ее внучки или, по крайней мере, один из тысячи женихов Сусаны.

Подошла очередь Пакито Медины, который вошел в класс и тут же вышел с дневником. Он сложил дневник в трубочку, сунул его в карман и предложил:

- Манолито, встретимся вечером в парке Висельника?

- Встретимся, если мне голову не оторвут, – неуверенно ответил я, сомневаясь, что вечером мне разрешат выйти на улицу.

Тут из класса вышла училка.

- Я позвоню твоей мама, чтобы поздравить ее, как и тебя, – сказала она. Пакито Медина покраснел от злости и убежал, ничего ей не ответив.

Бабушка Сусаны дремала с открытым ртом и посапывала во сне:

- Фь-юфь-юфь-ю

Когда училка произнесла имя Сусаны, потому что подошла ее очередь, дедуля собрался было толкнуть старушку в плечо, чтобы разбудить ее, но Грязные Трусы сказала:

- Нет, нет, я сама… – Сусана наклонилась к бабушкиному уху и громко, чтобы слышали все, сказала. – Бабулечка, сериал начинается.

Словно по будильнику бабушка Сусаны закрыла рот, открыла глаза и надела на нос висевшие на цепочке очки.

- Видели, как нужно будить в рекордное время? – спросила нас Сусана.

Открыв глаза, бабуля огляделась и посмотрела на нас, по-моему, не очень хорошо понимая, где она находится. Она несколько раз открыла и закрыла глаза, а потом встала, вошла в класс за дневником, и вышла оттуда, слабо протестуя:

- Да ничего я не понимаю в теперешних оценках. Дочка посылает меня, чтобы я пошла вместе с Суси, а я ей говорю: “Ну что ты меня посылаешь, если тебе хорошо известно, что я не разбираюсь в теперешних оценках”.

- Если коротко, то Сусана сдала экзамен, – сказала ей училка, – только ей нужно вести себя лучше, она немножко хулиганистая.

Видя, что училка не смотрит на нее, Сусанна показала ей язык и едва слышно сказала мне:

- Спокойно, жиртрест.

Но все вокруг я видел уже как в кошмарном сне, от которого хочется немедленно проснуться. Не знаю, что случилось с моими ногами, когда прозвучало мое имя – Манолито Гарсия Морено. Почему-то они начали дрожать. Мы с дедулей подошли к учительскому столу.

- Ну, Манолито, ты ведь знаешь, что есть, не так ли?

- Да, сита, – сглотнув, ответил я и посмотрел на нее поверх очков.

- Дон Николас, как всегда, математика, – училка подошла к дедуле. – Посмотрим, может, этим летом вы сдвинете его с места. Он ведь смышленый мальчик, но невнимательный и болтает без умолку. К тому же он присоединился к Лопесу, который и знать не знает, где у него левое ухо, а где правое, и к Джихаду, потенциальному преступнику… И вот вам результат – неуд, который я должна ему поставить. Теперь это не называется неудом, но для Вас и для меня то, что я ставлю этому ребенку – неуд, и точка. Он – лодырь, дон Николас, ужасный лодырь. Когда он хочет и старательно занимается, у него все получается, а в этот раз он не захотел.

Я глядел в пол, и слеза, выкатившаяся из левого глаза, намочила стекло очков, ударившись о него, и я неожиданно стал одноглазым.

- Передайте его маме, чтобы она не впадала в истерику, насколько я ее знаю. Скажите ей в утешение, что у друзей Манолито оценки еще ниже, чем у него, – добавила сита.

- Но им это без разницы, а мне нет, – ужасным, дрожащим голосом пролепетал я.

- А если это важно для тебя, то почему ты не учился? – спросила училка.

- Потому что мне не нравится математика, честно, – сказал я, глядя, как выкатывается еще одна слеза, но уже из правого глаза. Мне показалось, что мои ботинки находятся в луже. Дедуля достал из кармана носовой платок и вытер им мой нос, слезы и очки.

- Этим летом мы будем заниматься каждый вечер, чтобы в следующем году у него была десятка, – заверил училку дедуля.

- Я уверена в этом, – ответила та, – именно это я и предложила Манолито.

Дорога домой оказалась короче, чем мне хотелось бы. Дедуля рассказывал мне об известных ученых, писателях и изобретателях, которые постоянно заваливали математику.

- Сервантес, Эйнштейн, Флеминг, Хулио Верне… у всех у них было нечто общее: неуды по математике.

- А что говорили их матери?

- Ну, в конце концов, они их поняли, Манолито, поняли. Вот мы уже у двери “Тропезона”.

- Что случилось, Манолито? – поинтересовался сеньор Изекиэль, стоявший у двери.

- Неуд по математике, – ответил дедуля, – а я ему говорю, что мир на этом не закончится.

- А мама уже знает? – спросил сеньор Изекиэль.

Я покачал говой, и сеньор Изекиэль вздохнул:

- Бедняга Манолито, выпей кока-колу перед тем как подниматься.

Поскольку мне хотелось плакать, я снова помотал головой и пошел домой. Дедуля остался в “Тропезоне”. Я не могу упрекать его за это, потому что его любимый коктейль “тинто де верано” был уже готов, а когда дедуля видит в баре “тинто”, его притягивает к нему с нечеловеческой силой, и он должен его выпить, даже не желая того. Вот клянусь тебе, так однажды объяснил мне дедуля, а он никогда не врет.

Я начал подниматься по лестнице домой. Как только я добрался до лестничной площадки, где живет Луиса, дверь тут же распахнулась.

- Я протирала глазок и увидела тебя.

Луиса протирает глазок по несколько раз на дню. Мама говорит, что Луиса вспоминает о чистоте глазка всякий раз, как слышит шаги на лестнице.

- Что это с тобой, Манолито?

- Мне отдали дневник с отметками, и я сдал почти всё.

- А что же это за почти, которое ты не сдал?

- Ну это… математика.

- А мама уже знает?

- Пока нет – сказал я, но узнает в ближайшее время.

- Бедный Манолито, – ответила Луиса, и я немного поплакал ей в халат. – Если она разволнуется и начнет кричать, возьми из гардероба три пары белья и беги домой к Луисе. Она даст тебе еду, постель и репетитора, которого оплатит твой крестный.

Я звучно высморкался в ее платок и, посмотрев на дело своих рук, точнее, носа, сказал себе, прежде чем идти домой: “Подумать только, какие же большие неприятности нужно иметь, чтобы столько добра насморкать”.

До дома мне оставалось всего лишь десяток ступеней. Я поднялся на три ступеньки и сел – оставалось семь до того, чтобы сказали, что в математике я полный дуб.

Я подумал, что ничто и никто не смог бы добиться того, чтобы мама не устроила мне взбучку. Я открыл дневник и еще раз посмотрел на неуд. Как бы мне хотелось быть великим подделывателем и изменить эту отметку, несущую мне смерть. Какая чушь. Можно подумать, что маму легко обмануть фальшивкой. Папа называет ее Женщина-полицейский, потому что когда он возвращается из поездки, она осматривает его с ног до головы и за ушами, и шею, чтобы проверить, мылся ли он каждый день, как она ему велела.

Прошла целая вечность. По лестнице, не спеша, поднимался дедуля. Он полз с такой скоростью, что я пришел к выводу: дедуля выпил… четыре “тинто де верано” (чтобы потом мне сказали, что я плохо считаю в уме).

- Эй, Манолито, ты еще здесь?

- Я побоялся войти один.

Мы вошли вдвоем с дедулей. Мама протянула руку и сказала:

- Давай посмотрим, что ты там принес, Манолито.

Дуралей уже обедал, ел свое пюре вместе с соплями, попадающими в рот. Из-за насморка он дышал с трудом, похрюкивая, как маленькая свинка. Я сел рядом с ним.

- Так я и знала, – рассерженно сказала мама и захлопнула дневник. – Я так и знала, что преподнесет мне это лето. Нам придется остаться здесь, и из-за этого лоботряса мы не сможем поехать куда-нибудь с вечно сопливым ребенком.

- Нам так и так придется остаться, Каталина, если у нас нет денег на летнюю поездку, – заступился за меня дедуля.

- А ты помолчи, папа. Прежде чем говорить глупости, лучше помолчи. Этот только и думает о том, как бы напроказить, шляться целыми днями по улице и хулиганить, да матери насолить побольше, что он и делает, а на остальное ему наплевать.

Я снова начал плакать прямо на очки. Дуралей, увидев, что я реву захотел дать мне ложку своего пюре, а увидев, что я не хочу пюре, тоже заплакал. У нас всегда так: реву я – ревет он.

- Ну вот, теперь и другой ревет, – сказала мама, садясь на диван. – Вы меня в могилу сведете.

- Каталина, не раздувай из мухи слона, не настолько все ужасно! Ну не сдал ангелочек математику, так сдаст в сентябре. Многие великие люди в детстве валились на математике. – Я всегда спрашиваю себя, откуда дедуля так хорошо знает историю человечества. – Сервантес, например, или Шекспир, Эдисон…

- Давай, равняй его с великими людьми, – оборвала дедулю мама. – К тому же, что ты знаешь, папа?

- Конечно, знаю. Знаю, что тебе придется помочь парнишке, чтобы в сентябре он сдал математику, и знаю, что можно поворчать о другом.

- Скажи, о чем же, например, если ты такой умный?

- Кому как не тебе об этом знать. О том, например, что ты три года подряд валила математику…

Вот так удар ниже пояса! Мы с Дуралеем тут же перестали плакать. Наступила классическая гробовая тишина, и только Дуралей таращился на маму сверху вниз. Я никогда не ожидал подобного от своей мамы. Разочарование было огромным, ведь я всегда считал ее идеалом. Кажется, что Дуралей ничего не понимает, но он все схватывает на лету.

- По-моему, неправильно, что ты при ребенке рассказываешь о… – похоже, мама немного растерялась.

- Почему? – ответил ей дедуля. – Пусть твой сын знает, что у такой умной женщины, как его мать, женщины, которая каждый день демонстрирует нам свой ум, тоже были неуды по математике.

- Да, папа, но потом я их исправляла, – сказала мама, словно оправдываясь.

- То же самое сделает и Манолито. В сентябре он всех нас удивит. Так ведь, паренек?

Предупреждаю: в нашей семье все плаксы, так что если я скажу тебе, что мне пришлось вытирать слезы слюнявчиком Дуралея и утирать сопли маминым носовым платком, а маме – вытирать слезы дедулиным платком, а дедуле – утирать сопли Дуралею, а Дуралею – вытирать слезы маминой рукой… считай, что я тебе почти ничего не сказал. В подобных сценах мы – настоящие знатоки.

За обедом, вытирая скатертью сопли и слезы, мы строили грандиозные планы на лето: по утрам я буду ходить с дедулей в бассейн, а по вечерам заниматься математикой. Ладно, может, это и не грандиозный план, главное, что ужасное время подзатыльников миновало.

Наступила ночь, первая ночь после моего первого июньского провала, так что я не мог уснуть.

- Дедуля, я приду к тебе? – Дедуля ничего не ответил, только приподнял простыню, чтобы я лег рядом с ним. – Дедуля, а это правда, что мама три года заваливала математику?

- Неправда, она заваливала ее четыре года подряд.

Ничего себе – четыре года! Во дает!

- Но ей повезло, потому что ее папой был ты, и никогда на нее не ворчал.

- А кто тебе сказал, что я на нее не ворчал? – спросил дедуля.

- Потому что ты никогда не ворчишь на меня.

- Это потому, что я – твой дед.

- Мой супердед – поправил я его.

Но было что-то такое… такое, что не давало мне уснуть.

- Дедуля, когда в пятницу вернется папа, мне придется сказать и ему, что я не сдал математику. Как ты думаешь, что он скажет?

- Дай-ка мне мои зубы, без зубов у меня не выйдет долгого объяснения. – Я подал дедуле зубы, он вставил их в рот и немного пожевал, чтобы зубы встали на место, а потом продолжил. – Я тут сторговался с твоей матерью – мы ничего не скажем отцу о математике. Мы расскажем ему об этом в сентябре, когда у тебя будет хорошая отметка. Но для этого нам надо выполнить одно условие – летом ты будешь заниматься математикой.

- А папа потом не рассердится за вранье?

- Мы скажем ему, что это была не бессовестное, гнусное вранье, а святая, спасительная ложь. К тому же твой отец никогда не сердится слишком сильно. Ну ладно, на вот, возьми зубы и положи их снова в стакан.

Зубы упали на дно стакана, и вся пыль поднялась наверх. Это было похоже на рождественские игрушки – стеклянные шары, в которых летают снежинки.

- Дедуля, а разве я смогу целый день учиться, учиться и только учиться?

- Манолито, лето длинное, и ты сможешь учиться, ходить в бассейн, гулять в парке Висельника, пить в “Тропезоне” гоголь-моголь, смотреть по телеку фильмы, встречаться с Ушастиком, Пакито Мединой, драться с Джихадом, считать пальцы на ногах и скучать, ничего не делая. Никакой неуд не сможет испортить тебе эти длинные каникулы, когда не нужно ходить в школу…

И видеть тетю Мелитону…

Окно в комнате было открыто, и мы могли слышать людей, сидящих на террасе “Тропезона”, как могли слышать их каждую летнюю ночь.

Мне было очень стыдно говорить дедуле то, что я хотел ему сказать:

- Деда, спасибо тебе большое. Что бы я делал без тебя.

Я ждал, что дедуля поцелует меня, или утрет непрошеную слезу простыней, но он ничего не сделал. Я встал, чтобы посмотреть на его лицо и увидел, что губы дедули ввалились в рот и с каждой секундой вваливались все больше, а когда он стал похож на чудовище, которое собиралось проглотить свое лицо, он начал выдыхать, и выдыхал так сильно, что у меня встала дыбом челка.

Я был до смерти рад, что он не слышал моих слов. Пусть мои слова были искренними, и шли от души, они были недостойны Чумазых Ног. Все мои друзья посмеялись бы над ними. Они не дают тебе говорить эти слова в обычной жизни, но поскольку сейчас никто меня не слышал, я мог говорить их сколько угодно. Пользуясь тем, что дедуля крепко спал, я снова сказал:

- Спасибо, суперпростатик.

Я не спал и долго слушал смех подвыпивших в “Тропезоне” людей. Я обожаю летние шумы. Это была первая ночь первого в жизни неуда (и как мне думалось, не последнего), первая ночь первой святой лжи моему отцу (бессовестного вранья в моей жизни было предостаточно) и первая, самая длинная в жизни, летняя ночь, потому что ни один из летних дней еще не был на что-то потрачен. Эта ночь была как мороженое, которое ты уже развернул, но еще не решаешься откусить от него, а только с восхищением предвкушаешь этот момент.

 

ser pez en algo – абсолютно не разбираться в чем-то, быть круглым нулем

estar sopa – спящий